Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

так и не убрал в кобуру. Малинин накинул шинель на плечи, но пенсне на шнурке не забыл. Семевский прибежал без шапки, красный и запыхавшийся. Фонарей стало много, и у мостика сделалось светло.

Малинин поглядел на убитого, надел пенсне и поглядел еще раз.

— Сизов, Никифор. Из мещан, — сказал он так, будто читал из статейного списка. — Кражи, вроде. Каторгу отбыл, поселенец. Взысканий не имел.

— Тихий был мужик, — сказал кто-то из поселенцев. — Не пил. Слова лишнего не скажет.

— Здесь почти все тихие, — сказал Малинин и снял пенсне.

Семевский смотрел на нож в руках у солдата.

— Грабеж? Как тот, в слободке?

— Нет, тут другое — сказал Пулевич.

— Он ждал вас, доктор, — сказал Тарасенко. — Знал, что тут пойдете.

Ляпунов пришел чуть ли не последним, пешком, в сопровождении солдат из охраны. Ишь ты, целый губернатор пожаловал. Вот они, маленькие поселения. В Петербурге господин Трепов едва ли вышел бы глянуть, кто тут стрелял среди ночи.

Впереди Ляпунова шел его служитель с фонарем. Сюртук на губернаторе был застегнут на все пуговицы, а фуражку он забыл, и лысина под фонарями блестела. Перед ним расступились.

— Что здесь произошло?

— Покушение на доктора Дмитриева, ваше превосходительство, — сказал Тарасенко. — Нападавший убит.

— Кем?

— Моей женой, ваше превосходительство, — сказал я.

Ляпунов перевел взгляд на Аню. Она стояла рядом со мной, в своем платке, и смотрела на него спокойно. Губернатор поднес руку к лицу, туда, где обычно сидели очки, и опустил.

— Сударыня…

Больше он ничего не сказал.

— Ваше превосходительство, — сказал Тарасенко. — Доктору нужна охрана. Хотя бы по вечерам. Людей я дам.

— Правильно, — сказал Ляпунов. — Распорядитесь, Георгий Петрович. Каковы причины нападения?

— Будем устанавливать, — ответил Тарасенко.

— Теперь я сам буду с ним везде ходить, — сказал Семён.

— Нет, — сказал я. — На тебе другие обязанности.

Семён хотел возразить, глянул на Аню и не стал.

Полиция пришла, когда главное уже сказали. Пятеро, с двумя фонарями. Впереди шел человек среднего роста, широкоплечий, в форменной фуражке. Он козырнул губернатору, выслушал Тарасенко, и с полминуты разглядывал убитого, нож и меня. Лет сорока. Из-под фуражки видны коротко остриженные темные волосы с проседью, усы небольшие. Лицо спокойное, будто тут такое по десять раз за день.

— Чернов, Александр Васильевич, — сказал он и подал мне руку. — Заведую полицейской частью поста. Вы не ранены, доктор?

— Нет.

— А сударыня?

— Тоже нет.

— Вы стреляли, сударыня?

— Я.

— Сколько раз?

— Все, сколько было, — сказала Аня.

Чернов кивнул и повернулся к людям.

— Расходитесь. Что, покойников не видели? Солдаты, останьтесь. Вы двое туда, вы сюда, и никого не подпускать. Господа, — это уже относилось к начальству, — прошу вас задержаться.

Расходились неохотно. Поселенцы уходили последними и все оглядывались.

Чернов присел над убитым и обыскал его. Быстро, по порядку, как обыскивают на этапе: карманы армяка, штанов, за пазухой, пояс, подкладка. Ни кисета, ни спичек, ни копейки. Человек пришел сюда пустым, чтобы ничего не выронить. Из левого сапога Чернов вынул второй нож, поменьше, в ножнах из бересты, и положил рядом с первым.

— Сапоги новые, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Хорошие. Не по лесопилке сапоги.

Розанов послал санитара в лазарет, тот вернулся с рогожей, и убитого накрыли. Из-под рогожи торчали сапоги.

Чернов отвел губернатора на два шага в сторону. Говорил он тихо, но я стоял близко.

— Ваше превосходительство, надо сейчас же обыскать, где он жил. Сейчас, ночью. К утру соседи растащат все, что у него было, и то, что нужно нам, тоже.

— Делайте, — сказал Ляпунов. — Делайте, Александр Васильевич.

Чернов вернулся ко мне.

— Пойдете со мной, доктор?

— Зачем?

— Вы врач. Врач иногда видит то, чего другие не видят. Я знаю, сталкивался.

— В избе у поселенца?

— Да.

— Я тоже пойду, — сказал Пулевич.

Семевский только кивнул: слободка была по его части, и поселенцы тоже.

— Семён, отведите Анну Николаевну домой. И будьте с ней.

— Кольт, — сказала Аня и протянула руку.

Я отдал. Она положила его в карман юбки и пошла с Семёном к посту. Двое солдат по знаку Тарасенко двинулись следом.

До слободки было с полверсты. Полицейские с фонарями шли впереди.

— Давно вы на острове? — спросил я Чернова.

— Седьмой год. До того двенадцать лет в полку, унтером. Потом перешел в полицию, на материке, а оттуда сюда.

— А сыску где учились?

— Нигде. — Он кивнул на темные избы впереди. — Самоучка.

Изба Сизова стояла третьей от края, низкая, в два окна. Чернов постучал кулаком в дверь, подождал и постучал еще.

— Полиция. Открывай.

Открыл старик в одном белье, с сивой бородой. За его спиной на нарах сел рябой парень лет двадцати пяти. Оба щурились на фонарь.

— Никифор где? — спросил Чернов.

— Так с вечера ушел, ваше благородие, — сказал старик. — К силкам, в распадок. Он всегда по вечерам к силкам ходит.

— Больше не пойдет.

Старик все понял перекрестился. Парень вытаращил глаза и так и остался сидеть на нарах.

Внутри печь, нары вдоль двух стен, стол. Бревна закоптились до самого потолка. Чернов велел засветить коптилку и спросил, где место Сизова. Старик показал на нары у печки.

Чернов начал с сундучка под нарами. Рубаха, портянки, кусок мыла, моток дратвы и брусок для ножа, сточенный посередине, как седло. Больше ничего. Он простучал нары, заглянул под них с фонарем, вытряхнул тюфяк. Пулевич стоял у двери. Семевский вполголоса расспрашивал старика, когда Сизов уходил и когда возвращался, и старик отвечал, что всегда в одно время и всегда тихо.

Я смотрел на стену над нарами. Копоть лежала на ней, как по всей избе, а в углу, у паза, ее не было. Пятно с ладонь, светлее остального: сюда часто лазили пальцами. Так на немытой коже остается чистый след от повязки.

— Александр Васильевич. Гляньте вот здесь.

Чернов глянул на пятно, на меня и поддел ножом мох в пазу. Мох вышел одним куском. За ним в бревне была выдолблена ямка с кулак, и в ней лежал сверток в тряпке.

Деньги Чернов пересчитал тут же, на столе, при коптилке. Шестьдесят восемь рублей, бумажками по пять и по три, и немного серебра.

— На лесопилке за такие деньги год горбатиться, — сказал Семевский.

Между бумажками лежала записка, сложенная вчетверо. Чернов развернул ее, прочел, поднес ближе к огню, прочел еще раз и протянул мне.

«Доктор, который приехал из Петербурга. Живет в казенном доме в одной улице от площади, с женой и с помощником. Сделать быстро. В пять дней тысяча рублей».

Карандаш, печатные буквы, аккуратные, и ни одной ошибки: даже ять в «доме» стоял