Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сахар, немного дрожжей.

— Корнилов приходил, — сказала Аня.

— И что?

— Стоял у полок минут пять. Спросил, какая температура. Снял очки, протер и ушел.

— Сказал что-нибудь?

— Сказал «хм», — сообщил Семён.

— Значит, понравилось.

Аня закрыла тетрадь.

— Вадим. Выйдем на минуту?

Мы вышли на крыльцо. Во дворе казармы дневальные носили воду из колодца. У коновязи стояли две санитарные подводы, первые, которые Тарасенко все-таки дал.

— Я хочу в лазарет, — сказала Аня. — К Корнилову или к Розанову, мне все равно. Хочу работать с больными. Мне нужна практика, Вадим. Настоящая. В Харбине я была сестрой, а здесь я мою банки и пишу цифры.

— Банки тоже важно!

— Семён и без меня справится, он это делал в Харбине.

Я подумал.

— Сначала помоги Семёну. Пока не пойдет первая партия. Потом разберемся. Кольт при тебе?

— В сумке.

— Переложи в карман. И носи всегда: здесь, дома, на улице.

— Вадим…

— Если вдруг что, стреляй. Сразу. Стреляй, а потом разберемся.

Аня смотрела мне в глаза.

— Что-то случилось?

— Ничего. Но может запросто. Тут люди всякие… За новые сапоги зарежут в две секунды.

Аня открыла сумку, достала кольт и переложила в карман юбки, под фартук. Похлопала по нему ладонью.

— Так?

— Так.

Семён выглянул на крыльцо, вытирая руки полотенцем.

— Вадим Александрович, я Анну Николаевну домой провожу, как стемнеет?

— Раньше. Доделайте, что начали, и идите. И будь дома. Никуда не уходи.

— А вы?

— Я у Розанова, с санитарами, как вчера. До темноты.

— Я за вами вернусь.

— Не надо. Тут пятьсот шагов.

Семён постоял и ушел в писарскую. Аня задержалась на ступеньке.

— А твой?

Я похлопал по карману, в котором лежал браунинг. Кольт я решил пока не носить, могут решить, что вооружен до зубов от трусости.

* * *

Я родился в Кирсанове, Тамбовской губернии. Город маленький: собор, базар, три кабака и речка Ворона, в которой купались и топились.

Отец был шорник и пил. Мать тоже пила. Пили все: соседи, дьякон, пристав. Я не пил. Мне не нравилось.

Сила у меня была с детства. В двенадцать лет я дрался со взрослыми парнями с соседней улицы, в пятнадцать меня уже не трогали. В шестнадцать отец замахнулся на меня ремнем, и я отнял ремень. Больше он не замахивался.

Первого я убил в девятнадцать.

Это было осенью, за кабаком. Бродяга, пришлый, я его раньше не видел. Пьяный, он полез ко мне сперва с разговором, потом с кулаками. В кармане у меня был отцовский нож, которым я резал ремни. Я ударил один раз. Он сел на землю, лег и затих.

Я стоял над ним и ждал. Думал, сейчас со мной что-нибудь сделается: затрясет, стошнит, как рассказывали. Ничего не сделалось. Было темно, нет никого, в кабаке орали. Я подумал: как легко. Раз, и все.

Тело я оттащил в овраг за сараем, куда сваливали битый кирпич, и завалил. Его никто не искал. Бродяг не ищут. С тех пор я много раз вспоминал тот вечер.

После я понял, что работать не нужно.

Сначала таскал по мелочи, а там стал ходить по квартирам. В Тамбове, в Саратове, в Самаре, в Нижнем на ярмарке. Нигде не жил дольше года. Водку не пил, в карты не играл, а бабы, которые болтают, мне были не нужны. Поэтому и попался поздно, когда мне было уже за тридцать.

Если в квартире, куда я шел, кто-то оказывался, я не убегал. Бывало, что кухарка не ушла на рынок или хозяин вернулся раньше времени. Один раз за ширмой спала старуха. Но у меня с собой был нож. Всегда.

Взяли меня в Самаре на кражах. Сдал скупщик, которого самого прижали. На суде было три кражи, одна другой мельче, и про остальное никто не спросил. Присяжные совещались двадцать минут. По бумагам я, мещанин Сизов, получил каторгу.

Грамоте я выучился сам. Как, не знаю до сих пор. Отец не умел, в школу меня никто не водил. Я смотрел на вывески, на газеты, в которые на базаре заворачивали рыбу, и лет с восемнадцати читал все подряд. Писать научился так же, буквы сами ложились. На этапе я писал письма за других, по пятаку за письмо.

На острове я одиннадцатый год. Каторгу отбыл, теперь поселенец. Работаю на казенной лесопилке у речки, пилю бревна. Живу в слободке, в избе с двумя такими же, хожу почти куда хочу. Еще года два, и можно выписаться в крестьяне, а там на материк, в Хабаровск или во Владивосток. На материке, конечно, веселее. Только ехать туда без денег смысла нет. Без денег и здесь жить можно.

Год назад, в июне, я нашел в кармане армяка записку. Армяк висел в сенях на гвозде, и кто ее положил, я не видел. Бумага хорошая, буквы печатные, аккуратные, без ошибок. Писал не каторжный.

Там было сказано: хочешь двадцать пять рублей, разбей окно в зеленом доме у почтово-телеграфной конторы. Сделаешь, иди в распадок за слободкой, к старой лиственнице, где выворотень. Под корнем жестянка. Деньги будут там.

За двадцать пять рублей на острове режут и не спрашивают кого. А тут окно.

Я понимал, что это проверка. Посмотреть, сделаю или нет и не буду ли болтать. Ночью я разбил окно камнем, убежал, а утром отправился к лиственнице. Жестянка стояла под корнем, в ней были деньги бумажками и новая записка: приходи сюда каждый день, даже если долго ничего нет, потом что-то появится.

Так я и стал ходить. Поставил в распадке силки на зайцев, чтобы было зачем. Место тихое, темное, до дороги полверсты, никто туда не заглядывает.

Про записки я не думал. Кто пишет, для чего, откуда деньги. Кому-то что-то надо, и он за это платит. Мне этого хватит. Записки я жег в печке.

Второе задание пришло через месяц. Пробить днище у лодки, которая стоит на берегу выше пристани, крашеная суриком. Пятьдесят рублей. У лодок был сторож, но сторож спал. Деньги я получил через два дня.

Потом долго ничего не было. Я ходил к лиственнице каждый день, всю осень и всю зиму, по снегу, и жестянка стояла пустая. Я уже думал, что все кончилось.

В мае пришла записка про Куприянова. Поселенец, жил на отшибе, на заимке в семи верстах по Арковской дороге, ходил в тайгу за соболем и брался водить людей по тропам. Убрать, и чтобы не нашли. Пятьсот рублей.

Я подкараулил его на тропе, когда он возвращался с капканов. Он меня даже не увидел. Я