Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

на своем месте. Бумага плотная, почтовая. Каторжный такой записки не напишет, и бумаги такой у каторжного нет.

Тысяча рублей. Хоть не продешевили. Не обидно.

Другие записки, если они были, он, надо думать, сжигал. Эту хранил при деньгах, как расписку, пока не получит свою тысячу.

Полицейские по знаку Чернова вывели старика и парня наружу.

— Это не грабитель, — сказал Чернов. — Грабителю тысячу рублей не обещают. Это японцы.

— Японцы? — Семевский уставился на записку у меня в руке. — Здесь?

— А кому еще нужен доктор, который готовит остров к войне? Каторге? Каторге, Вадим Александрович, вы пока ничего плохого не сделали.

Чернов забрал у меня записку и сложил по старым сгибам.

— Узнали, что вы тут налаживаете медицину, и решили убрать. И сообщили своим… причем как быстро! Выходит, кто-то все узнал сразу, как если бы сам сидел на ваших совещаниях. Сразу передал. И приказ пришел сразу, сюда.

Он помолчал.

— Загадка.

Из тех, кто стоял сейчас у стола, трое сидели на том совещании: я, Пулевич и Семевский. Пулевич смотрел на записку, Семевский на Чернова. Никто ничего не сказал.

Чернов сунул записку за обшлаг.

— Пол поднимем утром, при свете. А этих двоих ко мне, до утра.

— За что, ваше благородие? — спросил старик.

— За компанию.

Ляпунов, как выяснилось, не ложился. Служитель провел нас в кабинет, и губернатор сидел там за столом, при лампе, в том же застегнутом сюртуке. Перед ним лежал чистый лист бумаги. На Ляпунова бумаги, похоже, действуют успокоительно. Он среди бумаг в своей среде обитания.

Докладывал Чернов, коротко, по порядку: изба, пятно на стене, деньги, записка. Записку он положил на стол.

Ляпунов надел очки и прочел ее. Снял очки.

— Этого не может быть.

— Может, ваше превосходительство. Это японский заказ, и заказ срочный. И вероятнее всего, доносит им кто-то из своих. Из близких. Кто знает, что решают у вас здесь, и узнает это в тот же день.

— Однако… — Ляпунов встал, дошел до темного окна, постоял и вернулся к столу. — Я этих людей знаю не первый год. Александр Васильевич, что же нам теперь делать?

— Думать будем, ваше превосходительство. А пока надо быть осторожнее. И поменьше делиться планами. Даже со своими.

— Да. Да, разумеется. — Он опять надел очки и тут же снял. — Но подозревать кого-либо без доказательств я не могу.

— Никто и не просит, ваше превосходительство. Пока.

Ляпунов помолчал и кивнул.

— Хорошо. Действуйте. И докладывайте мне. Письменно. Хотя нет, опасно. Давайте лучше устно.

Дома на кухне горела лампа. Семён сидел за столом, перед ним лежал наган. У крыльца стояли двое солдат Тарасенко.

— Спит, — сказал Семён раньше, чем я спросил. — Сама легла. Кольт зарядила, я только патроны подал.

Аня спала одетая, поверх одеяла, лицом к стене. Ее кольт лежал на стуле у изголовья.

Из-под кровати я вытащил чемодан. Мой большой кольт так и пролежал в нем с самого Петербурга. Я откинул барабан, вложил шесть патронов и закрыл.

Браунингом тут не обойтись. Аня выпустила в Сизова весь магазин того же калибра, что у моего браунинга, но он умер не сразу. Окажись я с браунингом один, пары шагов бы ему хватило, чтоб ударить тем тесаком. А сорок пятый калибр кладет человека сразу, это я видел не раз. Тяжелый, конечно. Ничего, привыкну заново. И клапан на кобуре не застегивать. Да, носить в кармане шинели или в кобуре.

Кольт я положил на стул у кровати, разделся и лег. Спать не получалось.

Как они узнали? И как успели?

Записку написали, когда я уже был здесь. Значит, буквально за день. Японцы получили донесение, подумали, решили, и приказ вернулся сюда.

Письмо из Петербурга в Хабаровск идет месяц.

Беспроволочный телеграф? У японцев он есть, на флоте. Только это мачта в несколько сажен, провода, аппарат, батареи и человек, который умеет со всем этим обращаться. На острове его спрятать тяжело, и очень. Теоретически возможно, но очень вряд ли.

Связной? Лодкой через пролив, дальше по материку. Или на юг через тайгу, три недели до Корсакова, а оттуда морем, где хозяйничают японцы. Две недели? Три?

Что остается? Телеграф. Провода от почтово-телеграфной конторы уходят на столбах к сопкам и дальше, на материк. Но через контору проходит все, и все читает телеграфист, это его работа. В Японию отсюда не телеграфируешь, война. Представляю себе: «Токио, генеральному штабу. Полундра, прибыл сумасшедший доктор с красавицей-женой, заведует всем, строит склады, делает оружие».

Хотя…

В Токио и не нужно. Нужно в Николаевск. Или в Хабаровск, во Владивосток, куда угодно на материк, обычному человеку, обычными словами. Мука, сахар, керосин. Телеграфист прочтет, зевнет и отстучит. А с материка через Китай телеграмму можно переслать куда хочешь. Китай с Японией контактирует.

Я встал и начал одеваться.

Семён поднялся из-за стола, когда я вышел на кухню с кобурой в руке.

— Куда вы?

— К Чернову.

— Я с вами.

— Нет. — Я застегнул ремень. — Никуда не уходите и никому не открывайте, кроме меня.

Один из солдат у крыльца пошел со мной. До полицейского управления мы дошли почти бегом.

Там светилось одно окно. Чернов сидел над протоколом без фуражки и писал. Соседи Сизова, судя по храпу за стенкой, устроились у него неплохо.

— Александр Васильевич, — сказал я негромко. — Телеграф.

Он поднял голову. Я объяснил коротко: телеграмме не обязательно идти в Японию, ей достаточно дойти до материка, а мука, сахар, цены телеграфиста не волнуют. Чернов дослушал и положил перо.

— А ведь верно, — сказал он и взял фуражку.

Телеграфист дежурил один. Молодой, в жилетке поверх рубахи, с помятым лицом. Он, видно, дремал тут же, у аппарата: на щеке отпечатался рукав. Увидев полицию, он вскочил так, что чуть не опрокинул стул.

— Кто в последние дни отправлял много телеграмм? — спросил Чернов. — Дня два, три.

Телеграфист подвинул стул, сел и подумал.

— Много… Ну, Руднев. Петр Ильич. Он вообще часто, а тут прямо каждый день, и по два раза. Денег на это у него уходит тьма. Я его спросил как-то: Петр Ильич, зачем так часто, разоритесь. А он только вздохнул. Куда, говорит, деваться. Хочешь торговать — общайся с поставщиками.

— Знаю такого, — сказал Чернов и повернулся ко мне. — Купец. Лет сорока с лишним, в Александровске двенадцатый год, всех знает, и его все знают. Торговая контора, подряды на администрацию. Мука, крупа, сахар, чай, соль, керосин, мыло, ткань, кожа. Инструмент простой, кое-что аптечное. Да все, что угодно, до гвоздей. Берут у него тюремное ведомство, канцелярия, лавки, бывает, и