Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Мы с Корниловым прошли его лазарет от аптеки до кладовой, и к вечеру у меня была первая ведомость, в которой сходилось не все, но, к моему удивлению, многое. Затем мы вернулись.

Винтовка лежала на верстаке. На ствольной коробке, там, куда при прицеливании приходится глаз, стоял хомут, вороненый, в цвет винтовки, подогнанный так плотно, что шов был виден только вблизи. На хомуте стойка с винтом, на стойке пластинка с отверстием. Пластинка откидывалась назад и ложилась плашмя, а поднятую ее держала пружина. Сбоку стойки шли риски, мелкие, четкие, с цифрами от двух до двенадцати.

Колесников взял со стола Шулякова лупу и разглядывал риски так, будто пересчитывал.

— Их можно было нанести мельче, — сказал Файнберг. — На рубле было куда мельче.

Шуляков сделал вид, что не слышал. Колесников засмеялся, вернул лупу на стол и вскинул винтовку к плечу, прямо здесь, в мастерской. Навел ее через открытую дверь на трубу соседней крыши, постоял так и опустил.

— Вроде неплохо. Пойду пристреливать, — сказал он. — Сколько вы сделаете к утру?

— Пять, если дадут винтовки.

— Дадут, как без них.

Стрельбище лежало за казармами, в распадке. Щиты стояли у подножия сопки, перед земляным валом, и народу тут собралось больше, чем я думал.

Тарасенко приехал верхом и слез у крайнего столба, от которого отмеряли шаги. Пулевич пришел пешком, с полевой книжкой. Два ротных командира из резервного батальона, немолодые, с видом людей, которых оторвали от дела ради чужой причуды. Гурьев с двумя дружинниками. И Семевский. Его никто не звал. Он подъехал на дрожках, сказал, что по дороге, и остался.

Колесников раскладывал винтовки на брезенте у линии огня, одну к одной, прицелами вверх.

— Четыреста шагов, господин полковник, — сказал он. — Грудная фигура. По пять патронов. Сначала со штатным прицелом, потом с диоптром. Из той же винтовки, чтобы было честно.

Первым для показа стрелял сам Колесников. Он лег, поерзал локтями по брезенту и оба раза положил все пять пуль в фигуру. Показчик в яме у щитов поднимал указку после каждого выстрела. Со штатным пять, с диоптром пять, только теснее.

— Вам и штатный хорош, — сказал Тарасенко.

— Мне хорош. Я к нему пятнадцать лет привыкал.

Тарасенко постоял, глядя на щиты, снял фуражку и отдал ее Пулевичу.

— Дайте-ка.

Ротные переглянулись. Полковник лег тяжело, сперва на колено, потом на живот, и Колесников подал ему винтовку. Со штатным прицелом Тарасенко положил в фигуру два из пяти. Полежал молча, пока Колесников поднимал пластинку с глазком, и выстрелил еще пять раз. Указка у щита поднялась четырежды.

Тарасенко встал, отряхнул колени и взял у Пулевича фуражку.

— Два, — сказал он. — И четыре.

— Так точно, господин полковник.

— Я всю жизнь стреляю на два, — усмехнулся он.

Гурьев вывел своих.

Первым был поселенец лет пятидесяти, с бородой до самых глаз, в пиджаке поверх рубахи. Сазонтов. Он лег и долго устраивался, а винтовку держал так, как держат вилы. Со штатным прицелом он не попал ни разу, даже в щит. Гурьев стоял над ним и молчал.

— С глазком, — сказал Колесников и присел рядом. — Смотри в дырку. Не ищи ее, глаз сам найдет. Видишь мушку?

— Вижу.

— Ставь под фигуру. Под грудь. И тяни спуск, не дергай.

Поселенец выстрелил. Указка у щита поднялась.

Он повернул голову к Колесникову, будто спрашивал, не ошибка ли. Колесников кивнул на щит. Из пяти вышло три.

Второй, молодой, из каторжных, со штатным попал один раз, с диоптром четыре. Когда указка поднялась в четвертый раз, парень коротко засмеялся и оглянулся на Гурьева.

— Неделю, — сказал Гурьев. Голос у него уже сел. — Неделю они у меня бьют в белый свет. А тут…

— Тут не они, — сказал Колесников. — Тут прицел.

— Это что же, — сказал Семевский, — и я попаду?

— Попробуйте, Николай Иванович, — сказал Тарасенко.

Семевский снял сюртук, отдал его кучеру и, пыхтя, улегся на брезент. После первого выстрела он охнул: приклад толкнул его в плечо сильнее, чем он ждал. Попал он трижды. Поднялся весь красный и полез за сюртуком, не переставая улыбаться.

— Последний раз я стрелял на охоте, лет пятнадцать назад, — сказал он. — В утку. Не попал.

— Утка на месте не стоит, — сказал Колесников.

Пулевич все это время что-то писал в книжке, а когда стрельба кончилась, подошел к брезенту, взял одну из винтовок и посмотрел в глазок на щит. Опустил винтовку и повернулся туда, где за сопкой было море.

— Шлюпки на подходе, — сказал он негромко. — Шагов шестьсот. На корме офицер, на банках гребцы. Десяток таких стрелков на мысу…

Договаривать он не стал и положил винтовку на место.

— Одно, господин полковник, — сказал Колесников. — Чтобы потом не было разговоров. В сумерках от него толку мало. Света через глазок проходит немного, мушку теряешь. Ночью он вообще не помощник. Швейцарцы, как солнце садится, стрельбу кончают.

— Японцы, как солнце садится, только начинают, — сказал Тарасенко.

— Потому он и откидной. Смерклось, откинул и бей по-старому.

— По-старому ночью тоже много не настреляешь.

— Не настреляешь, — согласился Колесников — Но все-таки с ним получше будет.

Все замолчали. В темноте мушки не видно, и никакой глазок тут не поможет.

— По пять на роту, — сказал Тарасенко. — Лучшим стрелкам.

Тарасенко надел фуражку и повернулся ко мне.

— Губернатору доложите пожалуйста вы, доктор. Вместе с Колесниковым. Письменно. Он любит письменно.

— Хорошо, так и сделаем.

Рапорт мы с Колесниковым написали в тот же вечер, на двух листах, и я сам отнес его в канцелярию. К Семёну я выбрался только на следующий день, после полудня, на четвертые сутки после посева.

Розанов сдержал слово. Печь в писарской топилась, окно вымыли, стол выскоблили добела, и от писарей тут не осталось даже чернильного пятна. Вдоль стен стояли полки, сколоченные из ящичных досок, и на них рядами колбы и банки, заткнутые ватой. Под окном стол с весами и спиртовкой. На стене у печи градусник и тетрадь на бечевке, как в Харбине. В углу на табурете таз с раствором хлорной извести для рук.

Семён встретил меня в фартуке, с закатанными рукавами. Аня сидела у окна. На голове у нее была косынка сестры, рукава тоже закатаны до локтя.

— Растет, Вадим Александрович, — сказал Семён раньше, чем я спросил.

Он снял вату с одной из банок и показал. На поверхности отвара лежали пятна, белые, пушистые, с зеленоватым в середине, штук десять, и некоторые уже сходились краями.

— С третьих суток. Через два дня затянет все.

— На картошке вроде хорошо идет.

— Да. Все, как вы велели. Отвар,