Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

войска. Сам он ничего не производит, он посредник: получает с материка и развозит по острову. Поэтому телеграф ему и нужен.

— Кому он пишет?

— Климову, в Николаевск, — сказал телеграфист. — Почти всегда Климову. Поставщик его, надо понимать.

Подлинники поданных телеграмм лежали в шкафу, в пачках, перевязанных бечевкой, по дням. Телеграфист замялся.

— Без начальника конторы не положено…

— Начальник будет утром, — сказал Чернов. — А телеграммы нужны сейчас. Доставайте.

Мы разложили бланки Руднева на столе под лампой. Он писал их сам, быстрой скорописью, с росчерком в подписи. Большая часть была деловая, и цифры в ней стояли такие, какие и бывают у купца.

«Николаевск Климову отгрузите первым пароходом двести пудов муки ржаной пятьдесят сахару сорок ящиков мыла счет прежний Руднев».

Были короткие, в несколько слов.

«Николаевск Климову керосин получил чай задерживается почему Руднев».

А были другие. Вот эта, от третьего июня, подана в девять сорок вечера.

«Николаевск Климову мыло дегтярное петербургское 1 крупа 164 6 свечи 4 200 чай 250 140 160 180 прочее следует Руднев».

— На цены не похоже, — пробормотал Чернов. — Чай сначала по двести пятьдесят, потом по сто сорок, потом опять больше. Таких сортов не бывает.

Я смотрел на цифры и узнавал их одну за другой. Корнилов, медленно, поверх очков: здесь около полутораста, в Дуэ сорок, в Рыковском шестьдесят, в Корсакове восемьдесят. Тарасенко, глядя в стол: подвод шестьдесят четыре. Он же, чуть позже: шесть постоянных, это не немного. Семевский: четыре здания, двести мест, если нары в два яруса. Сто только отнять.

— Это койки, — сказал я. — Здесь, в Дуэ, в Рыковском и в Корсакове, в том порядке, в каком их называл Корнилов. Дальше подводы Тарасенко и здания Семевского. Все это говорилось в канцелярии, на совещании. Минус сто.

— А мыло дегтярное?

— Петербургское. Одна штука. — Я положил бланк на стол. — Надо полагать, это я. Юморист он, однако. На что намекает, черт побери⁈

Мы с Черновым посмотрели друг на друга. Объяснять больше ничего не требовалось. Насчет мыла он явно хотел захихикать, но сдержался.

Нашлась еще одна, от четвертого, утренняя, и цифр в ней было больше. Чернов собрал все бланки Руднева за месяц, велел телеграфисту найти то, что приходило Рудневу от Климова и молчать, как рыба. Телеграфист полез искать и больше ни о чем не спрашивал.

Чернов послал полицейского за Пулевичем и Семевским, а моего солдата в казармы. Через четверть часа у телеграфа собрались все. Пулевич пришел в полной форме. Семевский был сонный и злой. Из казарм явился поручик Гурьев с четырьмя солдатами.

Дом Руднева стоял на краю поста, у дороги к пристани. Большой, в шесть окон, с амбарами во дворе и с вывеской над отдельным крыльцом: «Торговая контора П. И. Руднева». Во дворе залаяла собака и лаяла, пока работник, поднятый стуком, не загнал ее в будку.

Руднев вышел в сени со свечой, в халате поверх белья. Полный, лысоватый, с рыжеватой бородой, подстриженной клином, лет сорока пяти. Он увидел Чернова, Семевского, солдат и тут же заулыбался, как улыбаются хорошему покупателю.

— Николай Иванович! Александр Васильевич! Господи, что случилось? Пожар?

Слово «пожар» он произнес с улыбкой на лице.

— Разговор есть, Петр Ильич, — сказал Чернов. — Пройдемте в контору.

Контора была тут же, в доме. Конторка, счеты, шкаф с книгами, на полке мешочки с образцами муки, крупы, сахара. У двери стопкой лежали бумажные ярлыки для мешков. Руднев сел за конторку, как садился, наверное, каждое утро, и сложил руки перед собой. Чернов положил перед ним бланки.

— Ваши?

— Мои. — Руднев глянул на бланки и пожал плечами. — А что в них? Климов мой поставщик, двенадцать лет. Все, что есть на этом острове, от иголки до керосина, идет через меня и через него. Господа, я не понимаю…

— А цифры?

— Номера по его прейскуранту. Так короче. Телеграф дорог, господа, за каждое слово деньги.

— В этой вы пишете муку словами, — сказал я. — А в этой чай цифрами. Почему?

— Когда как. Как удобнее.

— А мыло дегтярное петербургское?

— Образец. Я просил образец.

— Двести пятьдесят, сто сорок, сто шестьдесят, сто восемьдесят?

— Номера и цены, — сказал Руднев. — Я же говорю. Номера сортов. Мы с поставщиком так договорились, что не все писать словами. Дешевле выходит.

Он смотрел с вежливым терпением.

— Ярлыки на мешки у вас кто пишет?

— Сам. — Он даже удивился. — Приказчику не доверяю, у него почерк как у курицы. Перепутают, отвезут в Дербинское то, что для Дуэ.

Я взял из стопки у двери несколько ярлыков. Карандаш, печатные буквы. «Тюремное ведомство. Дербинское. Мука ржаная». «Армудан. Крупа гречневая, 10 мешков». «Дуэ. Мыло».

— Можно записку, Александр Васильевич?

Чернов подал. Я положил ее рядом с ярлыками, под свечу, и Пулевич молча протянул мне лупу, с которой читал карты.

Печатными буквами прячут почерк. Прячут наклон, связки, росчерки, все, что бросается в глаза. А привычку руки спрятать трудно. Где рука начинает линию и где ее бросает, какой ширины делает букву, какие оставляет промежутки, как давит на карандаш.

Д в записке встречалась шесть раз, от «Доктора» до «дней». И все шесть раз нижние ножки у нее уходили далеко под строку, почти на половину высоты буквы. На ярлыках, в «Дербинском», в «Дуэ», в «Армудане», то же самое. У М средняя впадина опускалась почти до самой строки. В записке М было три, в «доме» и в «помощником», и все три такие. На ярлыках, в «Армудане» и в «мешках», такие же. Нажим был сильный, и в конце каждой линии карандаш чуть заваливался вправо, и тут, и там.

— Посмотрите, Александр Васильевич.

Чернов долго водил лупой от записки к ярлыкам и обратно и передал ее Пулевичу.

— Во Франции по такому сличению капитана на каторгу отправили, — сказал Пулевич, не отрываясь от лупы. — А писал, как потом оказалось, другой.

— Там смотрели, похожи ли буквы, — сказал я. — А я смотрю, как они сделаны. Похожими буквы можно сделать нарочно. А длину ножек у Д рука делает сама, и хозяин об этом не думает.

Руднев больше не улыбался. Он смотрел не на ярлыки, а на мои руки.

— Печатными все пишут одинаково, — сказал он.

— Тогда давайте поднимем вашего приказчика, — сказал Чернов. — Пусть напишет «Дербинское» при нас. И солдат пусть напишет, и я. Сравним.

Руднев ничего не ответил.

— Обыскать, — сказал Чернов.

— Не имеете права! — Руднев вскочил. — Я губернатору буду жаловаться!

— Жалуйтесь. Губернатор как раз не спит. А может, и сам придет на обыск. У нас не Петербург.

Искали долго. Полицейские перебирали ящики конторки и шкаф, Семевский