Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

с Гурьевым ушли с фонарем в амбар. Пулевич снимал с полки конторские книги, перелистывал и ставил обратно. Я взялся помогать ему. Через несколько минут взял книгу, толстую, в картонном переплете, обтянутом кожей, и почувствовал, что задняя обложка толще передней. Ненамного, но тем не менее. Я провел по ней пальцами изнутри. Под наклейкой прощупывалось что-то тонкое, с краем.

Чернов подрезал наклейку ножом. Под ней лежал сложенный лист папиросной бумаги, исписанный мелко, в два столбца.

Слева товары, справа то, что они значат. Мука ржаная: батальон. Крупчатка: дружина. Крупа: подводы. Сахар: орудия. Керосин: пулеметы. Свечи: казенные здания. Чай: койки. Мыло простое: фельдшер. Мыло дегтярное: врач. Ниже столбиком шли посты и селения, каждое под своим номером, и несколько строк о том, в каком порядке ставить цифры и как их читать.

— Мыло дегтярное, — сказал Чернов. — Петербургское.

— Хорошо хоть не простое.

Руднев снова сел и долго глядел на свечу, которая догорала в подсвечнике. Потом вытер лоб рукавом халата. Потом еще раз.

— Я расскажу, что знаю. Только знаю я мало. Правда.

— Кто вас нанял? — спросил Чернов.

— Японец. Еще до войны, во Владивостоке, лет пять назад. Покупал у меня рыбу, икру. Обедали вместе, и не раз. Он и сказал: если когда-нибудь понадобится от вас услуга, заплатят хорошо. Очень хорошо. Я посмеялся. Думал, спьяну.

— Как его звали?

— Не знаю. Называл какое-то имя, я не запомнил. Кто он на самом деле, я и тогда не знал.

— Дальше.

— Потом война. Прошлой весной я поехал в Николаевск за товаром. На пристани ко мне подошел человек. Кореец, как мне показалось. По-русски говорил хорошо. Сказал, что я, наверное, помню разговор во Владивостоке. И назвал сумму. Пять тысяч.

— А Климов? — спросил Пулевич.

— Климов настоящий. У него склад, лавки, я с ним с самого приезда работаю. Только теперь при нем кто-то есть. Кто, я не знаю. Кореец сказал, что фирмой Климова теперь на деле владеет другой человек и что все, что я пишу Климову, идет к нему. А от него через Китай. Потому и доходит быстро.

— Через Чифу, — сказал Пулевич. — Или через Шанхай. Там нейтральный телеграф, и у японцев на нем свои люди.

— Откуда вы знали, что решают у губернатора? — спросил Чернов.

Руднев молчал.

— Петр Ильич.

— Синицын, — сказал Руднев. — Писарь из канцелярии. Костя. Я с ним дружу… Давал в долг, без отдачи. На Пасху подарил сукно на пошив… И до этого много чего дарил. Спрашивал, что нового происходит на острове, что губернатор решил, и прочее. Для коммерции, говорил, мне надо знать заранее. Он и рассказывал… не зная, зачем.

Синицына я вспомнил сразу. Совещание, отдельный стол у двери, чернильница, листы для протокола. Ляпунов подводил итог медленно, и писарь успевал.

— Записку Сизову писали вы? — спросил Чернов.

— Я. — Руднев поднял на него глаза. — Я клал в жестянку, под лиственницу в распадке.

— А тысячу?

— Прислали бы.

Чернов оставил двух солдат при доме и полицейского при конторе. Руднева повели в управление. Одеться ему дали, и он долго не мог попасть рукой в рукав.

Потом мы пришли за Синицыным. Он снимал угол у вдовы-поселенки за церковью. Открыл сам, босой, в рубахе. Худой, белобрысый, лет двадцати трех. Увидел Чернова, солдат, потом меня и побелел.

— Господин доктор… — Он переводил глаза с одного на другого. — Я… Я ни в чем…

— Одевайтесь, — сказал Чернов.

По дороге в управление он два раза спросил, что с ним будет. Никто не ответил.

В управлении его посадили в коридоре на лавку, между двумя солдатами. Он сидел, зажав руки между коленями, и у него стучали зубы. Мы вчетвером закрылись у Чернова в кабинете.

— Он дурак, а не шпион, — сказал Семевский.

— Дурак, который пересказывал японцам протокол, — сказал Пулевич.

— Одно другому не мешает, — сказал Чернов. — Что с ним делать, решит губернатор. А пока под караул.

Спорить никто не стал. Скорее всего, Синицын действительно ничего не знал. Сукно на пару, деньги в долг без отдачи и ни одного вопроса себе: зачем купцу знать, сколько коек в Рыковском.

Телеграмму на материк писали втроем, за столом Чернова. Адресатов было двое: жандармы в Хабаровске и комендант Николаевской крепости. В ней стояло все, что установлено, и кто задержан. И главное: в Николаевске надо немедленно взять Климова и всех, кто при его фирме работает на японцев. Немедленно: если от Руднева день-два не будет телеграмм, там поймут все сами.

Губернатора пришлось поднять второй раз за ночь. Он прочел телеграмму и подписал. Пулевич перевел ее в цифры штабным шифром, и телеграфист отстучал их при нас. Теперь цифрами на материк телеграфировали мы.

Домой я пришел, когда солнце уже поднялось над сопками. Солдаты у крыльца сменились. Семён сидел на кухне там же, где я его оставил, с наганом на столе.

— Не просыпалась, — сказал он.

— Идите ложитесь.

— Потом. Вы спите, Вадим Александрович. Я посижу.

Сил спорить не было. Я лег на свою половину кровати. Анин кольт лежал на стуле с ее стороны. Свой я положил на стул рядом.

Как символично. Дорогая, у нас столько общего. Идеальная семья.

* * *

Глава 10

Проспал я до утра, как убитый (интересно звучит фраза на фоне недавнего покушения). Голова просветлела, отдохнул. Сахалинский воздух хорош, во всяком случае для меня. Наполняет силами.

Аня еще спала, отвернувшись к стене, и кольт лежал у нее в изголовье. Я не стал будить. Умылся, застегнул ремень с кольтом и вышел.

Утро стояло серое, с моря тянуло сыростью. Я пошел к берегу.

К пристани подваливал пароход. Черный, закопченный, с одной трубой. На палубе и на носу толпились люди в защитном. Я подошел ближе и различил папахи. Казаки.

Их сходило человек десять. Спускались по сходням с мешками и с винтовками, неторопливо, как сходят люди, которым спешить незачем. Некоторые держались за поручень крепче, чем нужно здоровому.

Впереди шел коренастый, плотно сбитый человек в казачьей форме. Он спускался осторожно, приберегая правую ногу, ставил ее тверже, чем левую. Но плечи держал прямо, и по тому, как он оглядывал берег, прищуриваясь против серого света, я узнал его прежде, чем разглядел лицо.

Батюшки.

— Матвей Кузьмич⁈

Он повернулся на голос, всмотрелся и стал спускаться по сходням быстрее.

— Вадим Александрович!

Он сгреб меня в охапку, отстранил, оглядел с головы до ног, снова притянул.

— Живой. Ну надо же. А мне и не сказали, кто тут заведует. Сказали: доктор из Петербурга, важный. А это тебя сюда