Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

завтра сведу.

— Спасибо. А дорога на юг?

Пулевич усмехнулся и снова положил карандаш на карту, на тонкую линию, которая шла от нас вниз через весь остров.

— Вот это называется дорогой. Александровский пост, Онор, Найэро, Корсаков. Пятьсот с лишним верст. Первые двести, до Онора, дорога. В сухое время по ней можно ехать на колесах. Дальше триста верст просеки, по которой идет телеграф. По просеке тропа. Бурелом, стволы поперек, ключи, болото. Люди перелезают, вьючные лошади обходят. Колесного движения там нет и не будет. Пешая команда идет отсюда до Корсакова три недели, если ничего не случится, а что-нибудь случается всегда.

— То есть с юга сюда не вывезти никого.

— Никого. И отсюда туда никого не послать так, чтобы успеть к делу. Раньше ходили морем. Теперь море их.

— Связь с Корсаковом?

— Телеграф. Проволока идет по той же просеке, что и тропа. Пока цела, связь есть. Один порыв, и о юге мы будем узнавать из японских газет. Боюсь, что на острове они могут появиться очень скоро.

— Раненых с юга, значит, никуда не вывезут.

— Это по вашей части, доктор. Но да, именно так.

— На севере дела обстоят лучше, как я понимаю?

— Верно. От нас на Арково, дальше через Армудан и Дербинское на Рыковское, верст семьдесят пять кругом, но на колесах. Из Мгачей на Арково грунтовая. По берегу от Мгачинского рудника к Агневой тоже дорога, но там пески, лошади вязнут по бабки. На юге от Корсакова до Найбучи верст девяносто, лучшая дорога на острове. Пока сухо. После дождя все они одинаковые.

— Понятно.

Я смотрел на карту еще с минуту. Пять тысяч человек, половина с берданками, на острове длиной в девятьсот верст, разрезанном пополам тайгой, без моря. Пушки, из которых новых ни одной. Раненых на юге лечить там, где их ранят, потому что везти некуда. Раненых на севере везти сюда, в лазарет, который я еще не видел, по дорогам, которые после дождя не совсем дороги.

— Благодарю вас, Вениамин Михайлович. Это то, что мне было нужно.

— Не за что. — Он помолчал. — Его превосходительство вернется утром и примет вас, думаю, сразу. Скажу одно, на всякий случай. Его превосходительство юрист, из военно-судебного ведомства. Он любит, чтобы все было на бумаге и по закону. Если у вас есть бумаги, идите с бумагами. Чем больше бумаг, тем лучше.

— Бумаги есть. Как без бумаг в наше время!

— Тогда очень хорошо.

Домой я вернулся, когда солнце еще стояло над сопками, хотя по часам был вечер. Аня разобрала чемоданы, кухарка сварила щи, на столе стоял самовар, который Семён нашел в сенях и вычистил. Кухарка, худая женщина лет сорока, с обветренным лицом, поставила миски и ушла, не сказав ни слова. Аня посмотрела ей вслед.

— За что она здесь?

— Не спрашивай. Здесь не спрашивают. А если ответит, тебе потом с ней у одной плиты стоять.

Аня покачала головой и больше не спрашивала. Мы ели щи, и я рассказывал то, что услышал: пять тысяч, половина с берданками, юг почти отрезан, дорога туда называется таковой только на бумаге.

— А врачи? — спросила Аня.

— Завтра. Сначала Ляпунов.

Спать легли рано, а светло было до ночи. Аня уснула сразу, как засыпают после дороги, лицом к стене. Я лежал и слушал, как за окном кто-то прошел по тротуару, простучал по доскам и стих.

Ляпунов принял меня в десятом часу утра.

Служитель провел через прихожую и залу в кабинет: большая комната с окнами в сад, письменный стол, шкафы с делами, портрет государя, на полу ковер. Хозяин привстал из-за стола, показал на кресло и сел обратно.

Генерал-лейтенант Ляпунов оказался человеком лет под шестьдесят, лысым, с широким лицом, с густыми усами и с большой окладистой бородой, которая закрывала грудь до третьей пуговицы сюртука. Погоны генеральские, а сам он был похож не на командира, а на председателя судебной палаты: солидный, неторопливый, с внимательными глазами над бородой.

— Господин Дмитриев. О вашем назначении я извещен телеграммой. Копию предписания почта пока не доставила: у нас почта ходит с пароходами, а как ходят пароходы, вы видели сами. Вы, полагаю, привезли подлинник.

— Привез, ваше превосходительство.

Он взял, надел очки и стал читать. Потом снял очки и положил их на бумагу.

— Составлено необычно. Два ведомства в одной бумаге, такое я вижу нечасто. Капитан Пулевич доложил, что вчера беседовал с вами. Хорошо. Слушаю вас. Что вы планируете делать?

— Ваше превосходительство, для начала я прошу о следующем. Сегодня начать полную опись медицинских запасов острова, во всех лазаретах, войсковых и тюремных, и в аптеках. Часть этих запасов, перевязочные средства, спирт, йодоформ, инструмент, изъять из тюремных и гражданских учреждений и свести в подвижной резерв, который будет храниться здесь и в Корсакове и выдаваться туда, где начнут стрелять. Выделить лошадей и повозки исключительно под вывоз раненых, и не тогда, когда раненые появятся, а сейчас, чтобы возчики знали дорогу, а лошади не оказались в тот день в обозе за дровами. В каждом отряде дать мне по нескольку десятков человек и позволить обучить их как санитаров: перевязка, жгут, переноска. Заранее назначить места для перевязочных пунктов и небольших складов между позициями и лазаретами, на путях отхода. Обязать воинские части соблюдать санитарные правила, которые я составлю и представлю вам на утверждение. Назначить помещения под дополнительные лазареты сейчас, пока в них никто не лежит. Закупить и реквизировать ткань, спирт, котлы, мыло, сахар, соль, обувь и запасные портянки. Снять часть людей с обычных работ и направить в санитарные команды.

Ляпунов слушал.

— Есть и другие меры, о которых я доложу отдельно. Они касаются новых способов лечения и устройства помощи.

Он молчал. Потом сказал:

— На каком основании вы полагаете, что все это действительно понадобится?

Я мысленно выругался. На основании того, что через неделю-две здесь начнется война.

— На основании того, что я видел в Маньчжурии, ваше превосходительство. Там на одного раненого приходилось двое, трое больных. Кровавый понос, тиф, обмороженные ноги. Здесь ноги будут не обмороженные, а мокрые, но результат тот же. Раненый, которого не вывезли в первые сутки, гниет. Я говорю это не для красоты слога. Рана нагнаивается, потом заражение, потом ампутация или смерть, и это при том, что само ранение могло быть пустяковым. Дружинник в тайге, с берданкой, в дырявых сапогах, без сухих портянок, пьющий из ключа, через две недели боев выйдет из строя без всякого участия японцев. Японцы могут и не стрелять. Понос сделает это