Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

за них.

— И вы предлагаете…

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Подготовить все это сейчас, пока раненых нет. Потом будет некогда.

Ляпунов сложил руки на столе. Пальцы короткие, толстенькие. Почему-то пришло в голову слово «чиновничьи». В принципе, верно. Часто видел такие у каких-нибудь столоначальников в Петербурге. Те, правда, были не генералы. Но взгляды одинаковые. «Надо по инструкциям» и «как бы чего не вышло».

Печально.

Причем для всех.

Ну, кроме японцев.

— Вы предлагаете теперь, когда на острове и так недостает лошадей, когда командиры частей просят у меня подводы каждый день и я им отказываю, отнять у войск несколько десятков и отдать их санитарной части. На случай раненых, которых еще нет, — сказал Ляпунов.

— Если сделать это после первого боя, ваше превосходительство, будет поздно.

— Поздно для кого?

— Для раненых. И для войск. Раненый, которого некому и не на чем вывезти, это не один выбывший. Это трое: он и двое, которые его тащат и не стреляют.

Он подумал.

— Тюремные запасы, — сказал он, — принадлежат ведомству Министерства юстиции. Я военный губернатор. Тюрьма подчинена мне по управлению, но ее имущество состоит на счету Главного тюремного управления, и всякий расход из него требует отчета перед ним. Изъять из тюремного лазарета спирт и инструмент по распоряжению военного врача…

Он замолчал, вопросительно глядя на меня. Проверяет на знание собственных бумаг, что ли? Ох и рыбина мне попалась.

Я раскрыл папку и положил перед ним предписание, повернув так, чтобы читать было удобно. Он снова невозмутимо надел очки.

— Вот здесь, ваше превосходительство. Распоряжения по распределению медицинских средств и по управлению гражданскими и тюремными лечебницами обязательны для всего врачебного персонала острова. И копия телеграммы Министерства юстиции о содействии, приложена к предписанию.

Он прочитал бумаги снова. Или не прочитал, а сделал вид, что читает. Потом положил лист на стол и снял очки.

— М-да. Это меняет дело.

— Тюремные лечебницы, — продолжал он, — в таком случае я обязываю содействовать вам. Опись можете начать хоть сегодня, я дам предписание начальнику тюрьмы. Помещения тоже возможны, но надо будет решать, какие. Вопрос сложный. Много вопросов возникает. Например, лошади, господин Дмитриев, лошади принадлежат уже не медицинской части. И люди в отрядах тоже.

— Я это понимаю, ваше превосходительство. Врачам приказать могу я. Чтобы командир выделил мне десять человек и шесть подвод, приказать можете только вы.

Он не ответил сразу.

Ляпунов смотрел на меня поверх сложенных рук, и я довольно ясно видел, что у него на лице. Молодой человек из Петербурга, приехавший вчера, в первые полчаса требует подводы, людей, здания, часть складов и вмешательство в порядок всех воинских частей. И обещает еще какие-то новые способы лечения, о которых скажет потом. А не слишком ли вы размахнулись, господин коллежский асессор.

Он этого не сказал. Но оно было написано у него на лице большими сверкающими буквами.

И еще надпись там же, прямо на лбу. Через две недели, через месяц кто-нибудь, здесь или в Хабаровске, спросят его: на каком основании вы отдали транспорт врачам, когда он был нужен войскам?

— Вот что, — сказал Ляпунов. — Решать это один я не хочу. Дело касается всех частей острова и обоих ведомств. Я созову совещание. Полковник Тарасенко, начальники частей, которые здесь, старший врач, начальник тюрьмы, другие лица. Вы изложите им то, что изложили мне. Каждый скажет, что он может дать и чего не может, приведет свои доводы. Тогда и решим. Сегодня, в канцелярии, в большой зале, к двум часам.

Понятно. Он не сказал ни «нет», ни «да». Через пару часов десять человек, каждый со своим хозяйством, которое ему жалко, скажут мне по очереди, что лошадей нет, людей нет, вообще ничего нет, и каждое «нет» ляжет в протокол. А он будет сидеть во главе стола, кивать и слушать. Если потом окажется, что я прав, совещание было, решение приняли, выслушав все доводы. Если наоборот — это установлено тоже после совещания, после «заслушивания сторон». Все по закону. Не подкопаешься.

Ну разве что японцы подкопаются. Они бумаги читать не будут. Они больше пулями и штыками аргументируют.

— Понял, ваше превосходительство.

— Готовьтесь. Вам будут возражать.

Нет, ну каков. Намекает, что практически на моей стороне, а сопротивляться будут другие. Он-то всей душой, но сами понимаете…

— Я готов все объяснять.

* * *

Глава 7

Домой я шел через площадь, мимо тюремного забора.

Аня сидела у окна с учебником анатомии. Семён во дворе колол дрова: кухаркины оказались сырые, он обнаружил это утром и решил вопрос по-своему.

— Ну? — спросила Аня.

— Совещание. В два часа. Всем гарнизоном будут объяснять мне, чего у них нет.

— А Ляпунов?

— А он будет председательствовать. Он юрист, он стоит над схваткой. Главное, чтоб было по закону, как я понимаю.

Бумаги, которые я писал в Сретенске, лежали в папке. Десять страниц, со ссылками на маньчжурский опыт, годные для Петербурга. Но здесь требовалось немного другое. Ляпунов почти прямо заявил: каждый скажет, что может дать и чего не может. Значит, на каждое «не могу» у меня должен быть готов следующий вопрос.

Я сел за стол, отодвинул самовар и взял чистый лист. Расписал по людям. Тюрьма: что там есть, кроме белья и спирта. Врачи: койки, запасы, где что лежит. Транспорт: не «сколько дадите», а «сколько ходит и куда». Помещения. Юг.

Внизу листа я нарисовал цепочку. Поле, санитар, носильщики, перевязочный пункт, подвода, лазарет. Шесть звеньев, между ними стрелки. Над стрелками между пунктом и лазаретом поставил знак вопроса.

Аня подошла и посмотрела через плечо.

— Что это?

— Это то, чего здесь нет… и в некотором смысле то, что здесь будет.

Я быстренько пообедал, надел китель и без четверти два вошел в канцелярию.

Пулевич стоял в коридоре у своей двери с папкой под мышкой и, похоже, ждал именно меня.

— Вы рано. Хорошо. Пойдемте, я вас представлю до начала. Вам с этими людьми работать.

В зале уже собирались. Длинный стол под зеленым сукном, стулья вдоль стен, на стене карта острова, такая же, как у Пулевича, только больше и без карандашных пометок. У окна отдельный стол, заваленный ведомостями частей. Окна на площадь, солнце, и в его свете по сукну ползла муха.

Полковник Тарасенко стоял у ведомостей и что-то в них смотрел. Лет пятидесяти, плотный, с седеющими усами, лицо обветренное, как у людей, которые полжизни провели на плацу и в поле. Он подал руку, назвался, посмотрел на мой китель и на погоны