Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

не ответил, и я понял, что для тюремного ведомства это уже согласие.

— Если требуются помещения, Александр Дмитриевич… — начал Семевский.

— Вадим Александрович.

— Простите. Вадим Александрович. В Александровске помещения можно найти. Освободить их немедленно сложнее, но найти можно.

Он стал перечислять, не заглядывая ни в какие бумаги. Школа при церкви: зала, два класса, печи хорошие, колодец во дворе. Бывшая казарма старой команды у пристани, два барака, печи есть, крыша течет в одном месте. Интендантский склад за казначейством, наполовину пустой, там сухо и просторно, но нет кухни, кухню придется устраивать. Дом умершего в прошлом году купца, который стоит под опекой и в котором никто не живет, восемь комнат.

— Сколько это коек?

— Считать надо. Двести, если нары в два яруса.

— Двести достаточно для начала.

Семевский смотрел на меня и ждал, что я скажу дальше. Ждал, что я потребую освободить все это к завтрашнему утру.

— Мне не нужно завтра класть туда больных, Николай Иванович. Мне нужно завтра знать, куда я положу их послезавтра. Кто, куда, сколько, кто отвечает за печи и за воду. Бумага. Потом плотники Малинина. Потом уже койки.

Он понял сразу, и лицо у него стало другое: как у человека, которому дали не бесконечную работу, а конкретную.

— К вечеру составлю список, ваше превосходительство. С печами, с водой, с числом мест.

— Составьте, — сказал Ляпунов. — Поспешите.

Первое поручение легло на бумагу. Фон Бунге записал тоже.

— Теперь, — сказал Ляпунов. — Люди и транспорт. Поговорим об этом.

Тарасенко до этого молчал. Сидел, слушал, ни разу не посмотрел на меня. Возможно, из принципа.

— Лишних нет.

Два слова. Он не собирался их объяснять, но Ляпунов явно ждал рассказа, и он все-таки объяснил, хотя и глядя в стол.

— Обозных лошадей в отряде сто тридцать с небольшим. Подвод шестьдесят четыре, считая те, что дала тюрьма. Все расписаны. Огнеприпасы к орудиям и к пулеметам. Продовольствие на позиции и в Арково. Хозяйственные перевозки, дрова, вода. Связь. Если завтра начнется, у меня не хватит подвод вывезти патроны туда, где они понадобятся. Не то что раненых.

— Сколько подвод из этого числа вы можете выделить постоянно?

— Ни одной.

Спорить с ним я не стал. Спорить с человеком, у которого расписана каждая лошадь, бесполезно.

— Хорошо. Тогда иначе. Подвода с патронами идет на позицию. Сгрузили. Обратно она идет пустая?

Он поднял голову.

— Пустая. Или с чем придется.

— Сколько таких подвод в день?

— Смотря какой день.

— В день боя.

Он подумал.

— Двадцать. Тридцать. Все, которые ходят.

— Мне нужны две вещи, Георгий Петрович. Первое: небольшой постоянный санитарный резерв, который стоит при лазарете и никуда больше не ходит. Шесть подвод. Люди должны знать дорогу, лошади должны быть на месте, а не в лесу за дровами. Второе: обозные подводы, которые заранее назначены под раненых. В обычный день они возят, что возят. В день боя они идут на позицию с патронами, а обратно везут людей. Не пустые.

— И кто будет решать, когда они перестают быть обозными и становятся вашими?

Правильный вопрос. Военный. Он ждал, что я отвечу: я.

— Начальник отряда.

Он посмотрел на меня внимательно, наверное, в первый раз за все совещание. Потом откинулся на спинку стула.

— В таком случае это можно обсуждать. Шесть постоянных, это не немного. Но обсуждать можно.

Ляпунов чуть кивнул. Мне или ему, непонятно.

— Теперь санитары, — сказал Тарасенко, и тон у него снова стал прежний. — Вы сказали: несколько десятков человек из каждого отряда. Господин Дмитриев, у меня не учебный полк. У меня людей не хватает на позиции. В дружинах на бумаге двести, в строю полтораста, и из этих полутораста половина стрелять толком не умеет. Если я отдам вам из каждой еще два десятка…

— Я не прошу вывести их из строя. Они останутся в своих ротах.

— Тогда какие же это санитары?

— Это возможно, — вдруг сказал Розанов.

Он сказал это негромко, оттого очень впечатляюще, и Тарасенко повернулся к нему.

— Объясните, Алексей Матвеевич.

— Из каждой роты выбрать несколько человек. Толковых, и не самых слабых. За два-три дня научить остановить кровь, наложить жгут, перевязать, наложить шину, поднять и нести, чтобы не добить по дороге. Больше ничего. Они остаются в строю, стреляют, ходят в караул. Но когда рядом ранят товарища, они знают, что делать. Сейчас не знает никто. Раненого будут тащить четверо, и все четверо не будут стрелять, и притащат его так, что мне останется только ампутировать.

— Сколько таких надо? — спросил Тарасенко.

Розанов посмотрел на меня.

— По четыре человека на роту, — сказал я. — Для начала. И отдельная носильная команда при батальоне. Человек двадцать, из нестроевых, из обозных, из кого угодно. С носилками, которые сделает тюрьма.

— Четыре на роту.

Тарасенко подумал.

— Это можно. Четверых толковых на роту я найду.

Розанов больше ничего не сказал и даже не улыбнулся, но я понял, что он мне нужен. Не как подчиненный. Как человек, который скажет «это возможно» там, где полковник скажет «нет», и полковник ему поверит.

— Есть одно затруднение, — сказал Пулевич.

За столом он до сих пор не сказал ни слова. Сидел у карты с карандашом и слушал так, как слушают штабные: не перебивая и не забывая.

— Мы говорим об Александровске. Если все медицинское имущество собрать здесь и в Корсакове, часть его окажется не там, где понадобится.

Он встал и подошел к карте.

— Мы здесь. Дуэ. Арково. Рыковское, за хребтом. Если они высадятся здесь, — карандаш лег на берег южнее Дуэ, — дорога на Дуэ будет перерезана в первый же день. Если они высадятся севернее, у Мгачей, то же самое с Арково. Отряд, который отходит из Дуэ, пойдет не к нам, а на восток, в тайгу, к Рыковскому. И раненые пойдут с ним. Здесь, в Александровске, склад для них будет за спиной у японцев.

— Поэтому большие склады в Александровске и в Корсакове, — сказал я. — А малые на путях отхода. Столько, сколько нужно, чтобы отряд, который отошел, мог перевязать людей и накормить их. Не лечить. Перевязать, накормить, обсушить и вести дальше.

— Вот это разумно.

Он взял карандаш и стал ставить точки. Арково. Армудан. Дербинское. Рыковское. Точка на дороге из Дуэ, где она поворачивает к перевалу. Он ставил их быстро, не задумываясь, и я понял, что эти места он давно знает.

— При каждом отряде свой полевой запас, — говорил он. — На подводах, чтобы шел с отрядом. Дальше, на переходе, промежуточный склад. Дальше лазарет. Три ступени. Если отряд отрезали от лазарета, у него есть вторая