Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и вперед, по изгибу, и в ней сразу засвистело по-другому, широко, свободно.

Он вдохнул. Раз, другой. Грудь поднялась. Свист на вдохе исчез, остался только шум воздуха в трубке, туда и обратно. Синева с губ сходила минут пять, но сошла.

— Тесемки.

Аня подала. Я обвязал канюлю вокруг шеи, не туго, проверил, что не сползает. Внутреннюю трубку вынул, промыл, вставил обратно. Кровь из краев разреза остановил, прижав марлей, и подложил под щиток канюли салфетку, разрезанную до середины.

Он смотрел на меня снизу и плакал. Не от боли, кокаин еще держал. Дышал он теперь так, как дышат после долгого бега, глубоко и жадно, и никак не мог остановиться.

— Все, — сказал я. — Дыши. Говорить не сможешь, не пробуй. Трубка в горле, и она там останется, пока не спадет отек. Дня три, может, неделю. Если трубка забьется, ты почувствуешь, что опять нечем дышать. Тогда стучи. Кто-нибудь будет рядом всегда.

Он моргнул. Понял.

Семён вытер лоб рукавом и сел на пол у стены.

— Думал, вы его сейчас зарежете, Вадим Александрович.

— Я похож на человека, способного зарезать?

Семён коротко гыгыкнул.

Машину пустили, когда совсем рассвело. Механик, черный до бровей, поднялся наверх, увидел через открытую дверь кают-компанию и покачал головой. Прокладку он вырезал из чего-то, что нашлось, стянул фланец заново и обмотал сверху проволокой. Пар держал, но не весь: давление пришлось убавить, и пароход пошел вполсилы, с трудом одолевая течение на перекатах.

— До Благовещенска трое суток, — сказал капитан. — Если не встанем.

— Ведите. В Благовещенске всех троих в больницу. Не раньше. Ни на какой станице их не оставлять, там фельдшер, а этому нужен врач, который знает, что делать с трубкой.

— А вы?

— Я буду при них до Благовещенска. Дальше мне на остров.

Трое суток я спал по два часа, по очереди с Аней. Канюлю чистили каждые два часа: внутреннюю трубку вон, промыть, обратно. Первые сутки из нее шла кровавая слизь, потом просто слизь, потом почти ничего. Отек не спадал, я проверял, зажимая трубку пальцем на секунду: он тут же начинал ловить воздух. Значит, рано. Глотать он мог, с болью, но мог, и пил раствор из кружки маленькими глотками, а на вторые сутки съел размоченный сухарь.

У тех двоих поднялся жар, как и должно было быть. Повязки я не снимал, только смачивал сверху и следил, не идет ли из-под них запах. Не шел. Пузыри на предплечьях прорвались сами под повязкой. Прилипшая рубаха на боку у второго отошла на третий день вместе с марлей, и под ней оказалось не так страшно, как я боялся. Он опять спросил про работу, и я опять сказал: не сейчас.

Команда за эти три дня переменилась ко мне. Не то чтобы кланялись. Но на второе утро я нашел у своих ящиков на палубе матроса. Он сидел около них и курил, а когда я подошел, встал и сказал, что боцман поставил, чтобы никто не задел. Кок присылал в кают-компанию чай, не спрашивая. Капитан заходил каждый вечер, смотрел на третьего, слушал, как он дышит, и уходил, не сказав ни слова. Только на третий день заговорил…

— Я, доктор, тридцать лет на реке. Ошпаренных видел. Такого, чтобы в горло трубку, не видел.

— Теперь видели.

— Теперь да. Но больше не хочу.

Благовещенск открылся утром: широкий, плоский, с пристанями, с каменными домами и с китайским берегом напротив. Больница нашлась на второй улице от воды. Врач, немолодой, с прокуренными усами, осмотрел канюлю, послушал, посмотрел на мой китель и на предписание и сказал, что все сделано правильно и что дальше он справится. Я оставил ему записку на две страницы: что, когда, как чистить, когда пробовать закрыть. Он прочел и положил в карман.

— На Сахалин, значит.

— Туда.

— Не завидую вам.

— Я себе тоже.

Третий, когда его уносили, поднял забинтованную руку и помахал мне. Говорить он еще не мог.

Дальше было проще.

В Хабаровске пересели на другой пароход, большой, двухпалубный, который ходил по нижнему Амуру и на Шилку бы не сунулся. Река стала шире и медленнее, берега ниже, и над водой к вечеру поднималась мошка, от которой не спасали ни сетки, ни дым.

Николаевск оказался деревянным городом на низком берегу, с портом, где суда стояли без дела. Отсюда на остров ходили маленькие пароходы, и капитан того, что взял нас, долго смотрел на предписание, потом на небо, потом снова на предписание.

— Пойдем, — сказал он. — Только ветра подождем. В лимане при таком ветре сядем на банку, а снимать некому.

Ждали двое суток. Ящики перегрузили сразу и накрыли брезентом.

Потом пошли. Лиман оказался мутный, мелкий, с вехами, между которыми капитан вел судно так медленно, что хотелось выйти и толкать. Слева тянулся низкий берег материка, справа сперва не было ничего, только вода, а потом из тумана вышел другой берег. Сопки. Темные, лесистые, с обрывами к воде. Пролив узкий, сказал капитан, японцы сюда не суются, зато и мы тут еле ползем. Он не отходил от штурвала весь день и все время смотрел на юг, куда пролив уходил, расширяясь.

— Что там?

— Там море, доктор. И в море, говорят, они. Крейсера. Мы к берегу жмемся, от берега нас не видно. Но кто их знает.

Крейсеров не видели. Был ветер, холодный, июньский только по календарю, и берег справа, весь в сопках, с редкими пятнами построек у воды. Потом мыс с маяком и за мысом бухта. На ее берегу пост Александровский: дома, церковь, длинные бараки и над всем этим тюремная ограда, которую видно раньше всего остального.

К пристани шли на шлюпках. Пароход бросил якорь на рейде, с него спустили одну, за ней вторую, под ящики, и мы сели. Гребли матросы. На пристани стоял солдат в шинели и смотрел, как мы подходим, и ничего не спрашивал.

Пристань деревянная, на сваях, с настилом из потемневших досок. Я подал Ане руку, она поднялась и встала на доски. Потом вылез сам. Семён с матросами передавал ящики из шлюпки наверх, по одному, и считал их вслух.

Он поставил последний ящик, выпрямился и посмотрел на сопки над постом.

— А я что говорил, — сказал он. — Сопки. Море.

— Пока я вижу тюрьму.

— Так и тюрьма тоже есть, Вадим Александрович. Я же не говорил, что её нету.

* * *

Глава 6

По дороге вдоль речки подъехала к пристани телега, и с нее слез человек в форменной шинели