Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и придвинул лампу.

Буквы он сначала не трогал. Анна Николаевна узнает руку не по буквам, а сразу, целиком, как узнают человека издали, по походке. Значит, сперва надо было понять, как доктор ведет строку.

Вел он ее быстро. Все валилось вправо, тесно, почти без промежутков, а к концу строка задиралась вверх, к краю листа. Концы слов доктор не дописывал, а сводил в волнистую черту, и последние две-три буквы приходилось угадывать по смыслу. Прописные выходили у него не выше строчных. Карандашом он давил в начале слова и к концу отпускал, так что каждое слово начиналось темным и бледнело к хвосту. Запятых почти не ставил.

Семёну нужна была именно плохая версия докторского почерка. Такой больше доверия.

Потом Семён стал искать нужные буквы. Большое «А» нашлось в описи. «В» и «Д» он взял из подписи под списком вьюков. Отдельно выписал на обрывке «ж» и «з», потому что их доктор писал всякий раз по-разному, и надо было понять, какой раз чаще. Слова «Аня» в бумагах не было ни разу. Доктор писал Семёну, а не ей.

Для проб он взял оберточную бумагу от ящиков с перевязкой. Первые два листа вышли хуже некуда. Каждая буква по отдельности получалась, но стояла сама по себе, аккуратно, как в прописи, а доктор в жизни так не писал. Медленно срисованное видно сразу: линия дрожит, тупо начинается и кончается.

Семён отложил образцы и стал писать по памяти, не глядя, быстро, одно и то же слово по многу раз, пока рука не перестала думать. Так он делал когда-то в ротной канцелярии, только тогда это была одна подпись, а теперь целая страница. Рука уже отвыкла и вспоминала неохотно. На третьем листе строка пошла. На четвертом он поймал себя на том, что вывел «А» по-своему, печатно, и разорвал лист. Пятый он положил рядом с наставлением и долго переводил глаза с одного на другой.

Было похоже. Сам он, пожалуй, не отличил бы, если бы не знал. Но этот почерк Анна Николаевна всю харбинскую зиму разбирала каждый вечер, строчку за строчкой.

Значит, письмо должно быть коротким. В длинном рука рано или поздно собьется, и как раз там, где Анна Николаевна будет читать внимательнее всего. И ни одного слова, какого доктор при нем не говорил. Как доктор разговаривает с ней, Семён слышал каждый день. Как он ей пишет, не знал. Это не одно и то же, но другого у него не было.

Сначала он написал письмо своими печатными буквами на полях старой газеты, чтобы видеть слова, а не руку. Вышло длинно, все поля исписал. Японцы, Погиби, последний пароход, Корнилов с его перевязкой. Семён, который пусть едет с ней. В конце несколько ласковых слов, какие пишут в письмах, когда прощаются.

Их он вычеркнул первыми. Какие слова нашел бы для нее доктор, Семён не знал, а лишнее ласковое слово она заметит скорее, чем недостающее.

Потом вычеркнул себя. Доктор, конечно, велел бы ей взять его с собой. Но стоит Семёну появиться в письме, и Анна Николаевна первым делом посмотрит на него.

Потом вычеркнул последний пароход. Откуда доктору на юге знать, какой пароход последний. Туда же пошли Корсаков, Мерея и все названия. Оставить надо было только то, что в Александровске и так знает каждый: японцы высадились, бои тяжелые, войска отходят на север. Что бы потом ни стало известно про юг, письму это противоречить не должно.

Числа он тоже ставить не стал. Неверное число хуже никакого.

В третий раз письмо поместилось на четвертушку. Семён прочел его шепотом, так, как прочел бы доктор, если бы читал вслух за чаем. В одном месте споткнулся и переделал.

'Аня.

Японцы высадились. Бои тяжелые, мы отходим на север. Дальше будет хуже, и у вас тоже.

Если займут Александровск, сообщение с материком будут держать через пролив, у Погиби. Больше негде. Раненых и больных повезут туда, а на той стороне их принимать некому. Готовить надо сейчас, заранее.

Возьмись за это ты. Доверить такое я могу только тебе, и там от тебя будет больше пользы, чем здесь. Уезжай на материк с первым пароходом. Перевязку и мазь возьми, сколько дадут.

Если придется уходить с острова, буду пробовать выйти к Погиби. Обещать не стану. Но если выйду, то туда.

Я здоров.

Вадим'.

Чистый лист он вырвал из полевой книжки. Две такие книжки Семён сам положил доктору в сумку перед уходом на юг, вместе с химическими карандашами, а третья осталась в ящике с бумагами. Чернил у доктора на юге не будет, а карандаш у него всегда в кармане, писать и кожу размечать. Семён взял такой же, из той же коробки.

Дольше всего он просидел над первым словом. И в глаза, и про себя он звал ее Анной Николаевной, и написать «Аня» оказалось труднее, чем все остальное письмо. Потом он все-таки написал и дальше уже не останавливался. Писал быстро, на колене, не глядя на образцы, как писал бы человек у костра. Запятые, где можно, пропускал. Доктор без помарок не писал. В наставлении на четырех листах их было шесть. Семён считал.

На обороте он написал: «А. Н. Дмитриевой, сестре милосердия. Александровский пост». Сложил лист вчетверо и несколько раз провел ногтем по сгибам. Немного помял. Бумага, которая неделю шла через тайгу за пазухой, гладкой не бывает.

Пробные листы и газету он сжег в печи, по одному, и разбил кочергой пепел. Бумаги доктора он вернул в пачку в прежнем порядке, наставление сверху, перевязал той же бечевкой и убрал на дно сундука, под банку. За окном уже светало. Спать оставалось часа два.

* * *

Позицию у гати оставили к полудню. Японская пехота вышла с покосной тропы на террасу в версте за окопами Корепина, и Арцишевский снял роты раньше, чем японцы перерезали дорогу к складам. Пункт я свернул за четверть часа.

Пронина несли на носилках вчетвером, со сменой через каждые триста шагов. Иногда он стонал, иногда замолкал совсем, и тогда я останавливал носилки и искал пульс. До складов он все-таки дожил. За ночь живот у него вздуло не больше, чем к вечеру, повязка осталась сухой, а пульс держался около ста двадцати и больше не пропадал.

Утром мы смотрели его вместе с Бароновым.

— Тощая кишка, две дыры, — сказал я. — Ушиты в два ряда. Сосуд в брыжейке перевязан. Пуля где-то за брюшиной, слева. Ее я не искал.

— Под хлороформом?

— Да. На