Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Ни за какие деньги. В позапрошлом году у них из стойбища две лодки ушли в такой ветер и не вернулись.

— Пусть не ходит в ветер. Я и не прошу.

— Еще говорит, увидит японский пароход, сразу к берегу и в кусты. А груз за борт, какой бы ни был.

— Правильно говорит.

— И деньги ему половину вперед. В долг он не возит. Ученый.

Шабанов сказал это без улыбки. Гиляк тоже не улыбался.

— Как его звать? — спросил Семён.

— Поп записал Петром, когда крестил. А по-ихнему ты не выговоришь. Шурин мой. У него на Погиби дядья, у дядьев свои лодки, и через пролив они ходят к своим, на ту сторону. Петр им передаст, что будут люди и будет работа. Он завтра домой идет, а оттуда вверх по берегу у них свои передают быстрее почты.

— А ты?

Шабанов посмотрел на свой кунгас.

— А я схожу. Один раз. Посмотрю, что там и как, и тебе расскажу. Только ты запомни: возить каждую неделю я тебе не обещал. Сам видишь, какой у меня флот.

Ударили по рукам. Семён сходил домой и вернулся с деньгами и с листом бумаги. Расписку он написал сам, печатными буквами, на колене. Шабанов расписался полным именем, медленно и коряво. Под его подписью Петр поставил крест. Петру Семён отдельно дал пять рублей и фунт табаку из лавки на площади. Петр понюхал табак и спрятал его за пазуху.

Теперь у Семёна была не только мысль, но и люди, которых можно показать, и бумага с их подписями. Уговор был условный, и никто ничего не обещал наверняка. Но это было больше, чем вчера.

Идти опять к Пулевичу было бесполезно. Тот сделал все, что мог, а полковник свое слово сказал и менять его из-за поселенца с кунгасом не станет. Оставался генерал.

Чем это может кончиться, Семён понимал. Пулевич ходил к полковнику по его делу, а он теперь пойдет через голову обоих. Капитан обидится и будет прав. Полковник рассердится и тоже будет прав. Полковники не любят, когда штатские ходят к генералам по их делам, а Тарасенко, судя по всему, не любит этого особенно.

Но на юге уже шла война, и провод на юг молчал больше недели. Обиды можно было разбирать потом.

Записку он писал ночью на кухне, когда Анна Николаевна уснула. Писал красивыми четкими буквами, чтобы прочли наверняка, и переписывал три раза. В первый раз вышло длинно, во второй жалобно. В третий раз все уместилось в несколько строк.

«Его превосходительству военному губернатору острова Сахалин. Помощник доктора Дмитриева Семён Лутков просит принять его по делу о сообщении с материком через мыс Погиби на случай, если пост будет занят неприятелем. Перевозчиков нашел сам. Уговор с ними предварительный, задаток дан из моих собственных денег. Людей могу показать хоть сегодня. Лутков».

Утром он отнес записку в канцелярию. Писарь у дверей прочел ее, поднял брови и прочел еще раз.

— По военным делам его превосходительство принимает через начальника отряда.

— Я знаю. Передайте, пожалуйста.

Писарь пожал плечами, но записку унес. Семён сел на ту же лавку, что и в прошлый раз, и стал ждать. Он почти не сомневался, что записку прочтет правитель канцелярии и положит в папку к другим таким же. Или отдаст фон Бунге, а тот перешлет ее Тарасенко, и полковник узнает обо всем раньше генерала. Пулевича в коридоре, к счастью, видно не было.

Через час с небольшим вернулся не писарь, а губернаторский служитель, пожилой, в черном сюртуке с медалью.

— Вы Лутков?

— Я.

— Его превосходительство примет вас в пять часов. Велел сказать: если люди, про которых вы пишете, при вас, пусть ждут во дворе.

Шабанова пришлось уговаривать полчаса. Идти к генералу он не хотел и согласился, только когда Семён пообещал, что в дом его не позовут. Без четверти пять он сидел на ступеньке губернаторского крыльца, в своих нерпичьих сапогах, и мял в руках шапку. Служитель смотрел на сапоги с неодобрением.

Ляпунов принял Семёна в кабинете с окнами в сад. Шкафы с делами, портрет государя, ковер на полу. Записка лежала перед ним на столе, отдельно от остальных бумаг. Ляпунов показал на стул, и Семён сел на край.

— Доктор Дмитриев свое дело знает, — сказал Ляпунов. — Вас я видел при нем и понимаю, чем вы у него заняты. Вы пишете, что у вас есть люди для связи с материком… только поэтому вы здесь.

— Есть, ваше превосходительство. Один ждет во дворе.

— Подождет.

Ляпунов надел очки.

— Где мыс Погиби, объяснять мне не нужно. Напротив Лазарев, семь верст воды. Зимой гиляки ходят по льду на собаках, летом на лодках. Я это знаю, Лутков. Вы мне скажите другое. Как вы туда доставите груз? Отсюда до Погиби полтораста верст берега, и берег этот, если нас отсюда выбьют, будет японский.

— Морем, ваше превосходительство. На кунгасе, вдоль берега, где крейсеру мелко. Ночью.

— На одном кунгасе.

— Пока на одном. На Погиби есть лодки у гиляков.

— А через пролив на чем? На гиляцких лодках? Сколько поднимает такая лодка?

— Не знаю, ваше превосходительство. Для того и надо сходить.

— Кто будет принимать груз на той стороне? У меня на Лазаревом мысу нет ни склада, ни человека.

— Это решать с Николаевском. Не мне.

— Кто будет все это охранять? Гиляк с острогой?

Семён промолчал.

— И главное. — Ляпунов сложил руки на столе. — Откуда вы возьмете патроны? Вы полагаете, в Николаевске их некуда девать?

— Про патроны я не знаю. Это не мое дело. Мое дело, чтобы было, по чему их везти, если дадут.

Ляпунов посмотрел на него поверх сложенных рук.

— Задаток вы дали от своего имени? Не от казны?

— От своего. Казенных денег у меня нет и не было.

— Ясно.

Он помолчал.

— Итак. Вы предлагаете мне вступить в соглашение с людьми, которых я не знаю, на деньги, которых у меня нет, для перевозки грузов, которых у меня тоже нет. И по пути, о котором вы сами толком ничего не знаете. Я верно понял?

Говорил он вежливо и неторопливо. Семёну стало ясно, что сейчас его отпустят.

— Не совсем, ваше превосходительство.

Голос вышел глуше, чем ему хотелось. Семён откашлялся.

— Людей вы не знаете, это правда. Но они есть. Шабанов десять лет ходит по этому берегу, зимой и летом. Его шурин из гиляков, у шурина на Погиби родня с лодками, и он к ним уже ушел. Я их не придумал, на них можно посмотреть.

Ляпунов не