Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

под пиджаком прилипла к спине, хотя в кабинете было прохладно. Отпускало его понемногу, как отпускает руки, когда тяжелый ящик наконец поставлен на землю. Шабанов покосился на него и ничего не спросил.

Пулевич вышел через четверть часа. Семён встал.

— Через мою голову, значит, — сказал капитан.

— Виноват, ваше благородие.

— Не виноваты. Мне к его превосходительству через голову полковника ходить нельзя. Вам, выходит, можно.

Пулевич помолчал.

— В другой раз хоть предупредите.

Он повернулся к Шабанову, и тот поднялся, комкая шапку.

Говорили они у ворот, стоя, и разговор вышел долгий. Пулевич спрашивал про ветра, про мели, про то, где у берега можно стать на ночь так, чтобы с моря не было видно. Сколько дней кунгас идет до Погиби в хорошую погоду и сколько в плохую. Записывал. Шабанов отвечал коротко и смотрел не на капитана, а на его аксельбант. Под конец Пулевич сказал, что пришлет за обоими, и ушел через площадь к канцелярии.

— Казна, значит, — сказал Шабанов. — Ну, поглядим.

От губернаторского дома до писарской было с полверсты. Семён проверил градусник у печи, записал в тетрадь и снял вату с двух банок, засеянных позавчера. По отвару пошли первые белые островки. Он постоял над ними и только тогда вспомнил, ради чего все это затевал.

Лодка будет. Пункт на Лазаревом мысу, может, тоже будет, если Николаевск ответит как надо. А ехать туда Анне Николаевне никто не велит. Генерал о ней не сказал ни слова, да и не с чего ему было. Корнилов мог велеть ей перевязать больного, но отправить ее на материк не мог. По бумагам Красного Креста сестру Дмитриеву прислали в распоряжение заведующего врачебно-санитарной помощью острова. То есть доктора.

А если бы и велел кто, толку бы не вышло. В бельевой она говорила Евдокии Ильиничне и про раненых, но это уже потом. Сначала было другое.

«Он на острове. Пока он здесь, я тоже здесь».

Семён закрыл банки, вымыл руки и пошел за ней.

У окружного лазарета он был в восьмом часу. Анна Николаевна вышла на крыльцо, на ходу развязывая косынку. Следом в дверях показалась Евдокия Ильинична и посмотрела на Семёна так, будто он был в чем-то виноват.

— Скажите хоть вы ей, Лутков. Утром писарь приходил из канцелярии, со списком на пароход. Я ее вписала. Так она взяла у писаря перо и при нем сама себя вычеркнула.

— Евдокия Ильинична, — сказала Анна Николаевна.

— Молчу, милая. Я свое сказала.

Старшая сестра скрылась в коридоре. Анна Николаевна спустилась с крыльца, и они пошли по дощатому тротуару вдоль тюремного забора. До самого дома она не сказала ни слова. Семён не стал спрашивать.

Кухарка поставила на стол щи и отправилась к себе. Анна Николаевна съела половину тарелки, поблагодарила и закрылась в комнате. Через стену было слышно, как она переворачивает страницы. Потом стало тихо.

Семён сидел на кухне и смотрел на лампу.

Можно было поговорить с ней прямо. Он попробовал, про себя.

«Анна Николаевна, на Лазаревом мысу будет пункт, принимать раненых с острова. Туда нужна сестра».

«Хорошо, Семён. Пусть Корнилов пошлет туда фельдшера».

«Одного фельдшера там мало».

«Тогда пусть пошлет двух».

Дальше разговор не шел. А начни он про японцев, обстрел и тысячу рублей за голову доктора, она посмотрит на него так же, как смотрела на Евдокию Ильиничну. И попросит подать вон тот кусок марли.

Значит, не прямо.

Уехать она могла только к нему, и только если позовет он сам. Семён думал об этом, пока не начала коптить лампа, и все время выходило одно. Если войскам придется оставить остров, уходить они будут на Погиби. Больше некуда: пристани станут японскими, а на юге японцы уже сидят. Значит, если доктор жив и выберется, он выберется туда, к той самой переправе, которую сегодня разрешил генерал.

Сказать ей это мог только доктор. Но доктор был за пятьсот верст, и провод туда молчал. Письмо с юга теперь можно было ждать только с человеком, через тайгу. Неделю, месяц или вовсе не дождаться.

Спать в ту ночь Семён не лег. Он прикрутил фитиль и пошел в каморку, к сундуку.

Сундук стоял в ногах кровати. Семён поднял крышку, придерживая, чтобы не стукнула о стену, и вынул белье. Внизу стояла жестяная банка из-под чая с деньгами доктора. Пачка бумаг, перевязанная бечевкой, была на самом дне.

Бумаг доктора Семён никогда не выбрасывал. Первым в пачке шло наставление на четырех листах. Перед уходом на юг доктор сел вечером за этот самый кухонный стол и за два часа заново написал все по порядку, от отвара до мази. Как засевать, при каком тепле держать, когда сливать, как проверять силу по лункам на блюдце и что делать, если в банке пошла чернота. Писал чернилами, торопился, многое зачеркивал и надписывал сверху. Семён знал наставление почти наизусть и все равно постоянно сверялся с ним.

Под наставлением лежали харбинские записки, карандашом, на чем пришлось. «Семён. Верхний ряд к окну до вечера. Унтера покормить, мне некогда. В.». Был список, по которому собирали вьюки на юг, с пометками доктора и галочками самого Семёна. Были два черновых листа описи, исчерканные докторскими поправками.

Почерк у доктора был плохим. Точнее, разным. Доктор, когда надо, мог писать хорошо и разборчиво, но делал это далеко не всегда, особенно когда спешил. А спешил последнее время он постоянно.

Анна Николаевна еще в Харбине назвала его почерк разнузданным и доктор спорить не стал.

Чужую руку Семён умел ставить с действительной службы.

Ротный командир у них в полку писал так, что сам потом не разбирал написанного, а расписываться ему было лень. Фельдфебель заметил, что молодой солдат Лутков срисует с образца любую букву, и посадил его в ротную канцелярию. Сначала Семён переписывал набело ведомости. Потом стал подписывать за ротного увольнительные записки, потом требования в цейхгауз, потом все подряд. Ротный знал и был доволен.

Кончилось тем, что по одному такому требованию фельдфебель получил сапожный товар на всю роту и продал его в городе. Фельдфебеля судили. Семёна не тронули: на дознании ротный показал, что подписывал сам. Признать, что за командира роты полгода расписывался рядовой, было бы еще хуже. Семёна вернули в строй, и с тех пор он ни за кого не расписывался. Даже для себя он писал крупно, а то и печатными буквами, как пишут на ярлыках. Своего почерка у него, можно сказать, так и не завелось.

Он развязал бечевку, разложил бумаги на кухонном столе