Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

тоже нет. И последнее.

Он поднял глаза от книжки.

— Последнее он сказал так. Допустим, протащите вы через пролив сто пудов патронов. Это на один бой одному батальону. Армию этим не прокормишь и войну не выиграешь.

Пулевич закрыл книжку.

— Он считает, что людей сейчас надо держать на окопах и на тех складах, которые уже есть. Заводить новую линию, пока старые не доделаны, он не будет. И его превосходительству он скажет то же самое, если тот спросит.

Семён молчал. Спорить было не с кем и не о чем. Капитан сделал то, что обещал, и даже больше: два раза ходил к полковнику и записал все слово в слово.

— Спасибо, ваше благородие.

— Не обижайтесь на полковника. Он отвечает за все сразу, а мы с вами за одну лодку.

Пулевич кивнул и ушел.

Семён посидел у стола. Потом встал, посмотрел градусник у печи и записал в тетрадь. Сел опять.

Возражения полковника он перебрал по одному, как перебирал банки после засева: эту в дело, эту выбросить. Прорубить дорогу от Погиби до Дербинского он не мог. С японскими катерами тоже ничего не поделаешь. Сотня пудов патронов армию не спасут, тут полковник прав, и Вадим Александрович сказал бы то же самое.

А вот люди…

Полковник говорил так, будто перевозчиков еще надо искать, уговаривать и ставить под команду, и на это нужны офицер, время и деньги. А если искать их не надо? Если они уже найдены и с ними уже уговорено? Тогда половина того, что записано у Пулевича в книжке, отпадет сама.

Ждать, пока начальство передумает, Семён не собирался. Оно передумывает, когда японцы уже стоят на пристани.

Два дня он ходил по пристани и по лавкам.

Рыбаки из поселенцев на Погиби не ходили и идти не собирались. Один сказал, что ему там делать нечего, другой просто махнул рукой. Гиляки, которые продавали рыбу у пристани, знали по-русски слов десять, а разговаривать с чужим русским не хотели вовсе. Тот, кого Семён спросил про Погиби прямо, собрал свою рыбу и ушел. Лавочник с площади пожал плечами: гиляков он знает, когда они приносят соболя, а куда они ходят, ему не докладывают.

На третий день Семён пошел к Рябову.

Рябов сидел у себя во дворе на бревне и смотрел, как двое из артели выбирают паз. Под челюстью у него остался розовый рубец, и голову он теперь держал прямо. Увидев Семёна, он кивнул на бревно рядом с собой и ничего не спрашивал, пока тот не заговорил сам.

Семён рассказал коротко. Про склады, про пароходы, про Погиби. Про Анну Николаевну он не сказал ничего.

— Погиби, — повторил Рябов. — Знаю, кто туда ходит. Ты не первый спрашиваешь. Только те спрашивали для другого.

— Для чего?

— Уйти с острова. Тебе с теми людьми не надо. Они с беглого берут за перевоз, а потом сами же сдают его начальству за награду. Кто больше заплатит, на того и работают.

Он помолчал, глядя на плотников.

— Тебе нужен Шабанов. Ерофей. Свое отбыл, на поселении лет десять. Живет за Мгачами, у гиляков, на гилячке женат. Берет у них рыбу и пушнину, возит им муку, табак, все, что попросят. Зимой на собаках ходит по всему берегу, до Погиби и на ту сторону. Сейчас он здесь, четвертый день сидит у пристани. Тюремная контора ему за рыбу с весны должна, а платить не торопится.

— Человек надежный?

Рябов подумал.

— Слово держит. Это не одно и то же, но тебе хватит. Только начальству про меня не говори. Мне с начальством лучше врозь.

Он окликнул одного из плотников, молодого, с топором за поясом.

— Проводи. Скажешь Ерофею, что от меня.

Кунгас Шабанова лежал на песке выше пристани, просмоленный, широкий, с мачтой, снятой и уложенной вдоль бортов. Сам Шабанов сидел на перевернутой корзине и латал парус. Мужик лет пятидесяти, сухой, с лицом, обветренным до черноты, в русской рубахе и в сапогах из нерпичьей шкуры, какие шьют гиляки. На борту кунгаса сидел гиляк помоложе, с косой на спине, и вязал сеть деревянной иглой.

Плотник сказал, что от Рябова, и ушел. Шабанов посмотрел на Семёна снизу и снова взялся за парус.

— От доктора, значит, человек. Это который Рябову шею резал.

— Он.

— А сам доктор где?

— На юге.

— Там, где японец.

— Там.

Шабанов кивнул, будто другого и не ждал, и протянул иглу сквозь парусину.

Семён сел на песок напротив и рассказал, что ему нужно. Флот ему не нужен. Нужны две-три лодки и люди, которые знают дорогу до Погиби и через пролив. Возить немного: ящик, два мешка, раненого. А для начала вообще ничего не возить, только сходить на Погиби и обратно. Посмотреть, сколько дней ходу, где опасно, с кем там можно говорить и сколько поднимает гиляцкая лодка.

— А раненых куда? — спросил Шабанов. — На Лазарев?

— На Лазарев.

— На Лазаревом мысу класть их некуда. Народу там горсть.

— Это уже не твоя забота. Твоя забота довезти.

Шабанов хмыкнул.

— А платить кто будет? Казна?

— Казна пока ничего не решила.

— Казна мне с мая за сельдь должна. Двадцать бочек отдал в тюремную контору. Прихожу, а мне говорят: ждите, представление пошло. Третий месяц идет оно, это представление. Может, уже и дошло куда.

— Казенных денег у меня нет, — сказал Семён. — И распоряжаться ими я не могу. За первый ход заплачу сам.

Шабанов отложил парус.

— Сам. Это сколько?

Перед отъездом Вадим Александрович оставил Семёну триста рублей. Сказал, что это на всякий случай, а на какой, Семён поймет сам, когда случай придет. Деньги лежали в жестяной банке из-под чая на дне сундука, и до сих пор Семён не тронул из них ни рубля. Теперь случай, как он считал, пришел. Будь Вадим Александрович здесь, он заплатил бы сам и еще спросил бы, почему так мало.

— Пятьдесят вперед, — сказал Семён. — И пятьдесят, когда вернешься с Погиби и расскажешь, что там.

— Сто вперед.

— Пятьдесят.

— А если японец по дороге?

— Тогда повернешь назад, и задаток твой.

— А если казна потом скажет, что ей это не надо?

— Тогда эти деньги тоже твои, и больше ты мне ничего не должен. А скажет, что надо, будешь договариваться с казной сам, за всю перевозку. Тогда уже не на мои деньги.

Шабанов думал долго. Потом что-то сказал гиляку на его языке. Тот отложил иглу и ответил длинно, глядя не на Семёна, а на море.

— Говорит, в ветер с моря он не пойдет, — перевел Шабанов. —