Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

прочел и убрал в нагрудный карман.

— Самостоятельно, — сказал он. — Ну что ж. Сами так сами.

Разъезд вернулся перед закатом. Сирома слез с коня у шалаша Быкова и выпил полный ковш воды. Быков подождал, пока он напьется, и позвал к себе Ракитина, Стрижака, меня и унтера Мокеева. Бывший сапер, которого Бочкарев учил в Найбучи обращаться с минами, пришел сам и встал у входа. Шалаш был маленький, и совет вышел ему под стать. Сели кто на чурбак, кто на седло.

— Японцы идут по дороге, — сказал Сирома. — От Владимировки. На Романовское, на Галкино.

Говорил он медленно, подолгу подбирая русские слова.

— Много? — спросил Быков.

— Конных два десятка. Они впереди. За конными, далеко, повозки. Много повозок. При повозках пешие.

— Далеко — это сколько?

Сирома подумал.

— Версты две. Может, три.

— Где они теперь?

— В Романовском встали. В избы зашли, костры жгут. Наши мужики оттуда вчера ушли, избы пустые.

Старший разъезда, отставной солдат с седыми усами, добавил, что смотрели они с сопки, с версты, и пеших сосчитать не смогли. В хвосте за повозками шла еще какая-то кучка, пешком и без ружей. Он решил, что обозные.

Быков долго молчал и смотрел на угли в яме у входа.

— С повозками прочесывать не ходят, — сказал он наконец. — Это не облава. Им нужно Галкино, там сходятся дороги. Сядут в Галкине, подвезут патроны и снаряды, протянут провод. Потом пойдут сюда, на Отрадное, а оттуда вверх по Найбе. Склады у меня все по долине. Выдавят из долины, останусь без складов.

— Снаряды, значит, пушки, — сказал Ракитин.

— Это мне больше всего и не нравится.

Стрижак все это время тер колено и смотрел на Сирому.

— Так давай ударим, — сказал он. — По обозу. Пока он в дороге, при нем сотня. Как дойдет до Галкина, при нем будет полк.

— Сотня, — повторил Быков. — Это если разъезд сосчитал. А разъезд смотрел с версты.

— Далеко было, — согласился Сирома.

— Ночью сходим и посмотрим поближе. Сирома, отдохнешь пару часов и пойдешь снова.

— Возьми моих, Василий Петрович, — сказал Стрижак. — Мальцева и Курочкина. Им ночью в тайге как у себя во дворе.

Быков кивнул. Больше он в тот вечер ничего не решал.

Пока разведка ходила, мы с Пахомычем перебрали его хозяйство. Землянок здесь не рыли, и все добро у Пахомыча помещалось в двух мешках и небольшом сундуке, обтянутом кожей. Из банок с крестами на воске уцелели две, обе початые. Зеленки оставалось на палец. Бинты он стирал и кипятил уже не по одному разу.

— Много лечил? — спросил я.

— Порезы, ваше высокоблагородие. Ноги стертые. Одного медведь подрал, из тех, что без спросу на охоту ходили. Да Лызлова. Лызлов у меня самый дорогой.

Я отдал ему четыре банки из тех, что отрыли у горных складов, и бинтов, сколько мог.

Потом я лег под пологом из лапника у шалаша Быкова и долго не мог уснуть.

Разведка вернулась во втором часу ночи. Быков, похоже, не ложился вовсе. В яме у шалаша горел небольшой огонь, и вокруг него сели все, кто был на совете.

— Повозок двадцать, — сказал Курочкин. — Может, двадцать две, у крайних изб темно. Двуколки ихние, в одну лошадь.

— Что везут?

— Ящики длинные, тяжелые, с повозок их по двое снимали. Мешки.

— В мешках рис, — сказал Сирома. — И катушки с проволокой, большие. Шесты.

— Провод, — сказал Ракитин. — Телеграф тянуть собираются.

— Охранение какое?

— Пеших с сотню, — сказал Мальцев. — Может, чуть меньше. Конных два десятка, коновязь у них за околицей. Костров двенадцать, у каждого человек по восемь.

— Сами считали? — спросил Ракитин.

— Сами, ваше высокоблагородие. Два раза, с двух концов. Сошлось.

— Часовые?

— У повозок двое, у коновязи один. На дороге к Галкину секрет, трое. Спят крепко. Умаялись за день.

Мальцев помолчал и полез в карман за своим клубком из бинта.

— И еще. Наших ведут. Пленных.

— Сколько?

— Пятеро. У сарая сидят, на одной веревке. Один с головой перевязанной. При них японец с ружьем, этот не спит.

— Откуда они? — спросил Ракитин.

— Не спрашивали. Не до разговоров было. Один в шинели, солдат. Остальные в халатах, дружинники.

— Вот они, твои обозные, — сказал Быков старшему разъезда. Тот развел руками.

— Перевязанный сидел сам? — спросил я.

— Сам. К стене не валился. Японцы ему воды давали.

Значит, череп у него, скорее всего, цел. С проломом он не прошел бы за день столько верст. А пятеро своих в хвосте колонны значили, что по хвосту бить нельзя.

Сирома все это время сидел на корточках у огня.

— Японцы говорили, утром на Галкино, — сказал он. — Рано. Ругались, что дорога плохая, броды. Пленных на бродах повозки толкать заставят.

Быков разгреб палкой золу на краю ямы и нарисовал на земле дорогу.

— Здесь Романовское. Здесь Галкино. Посередине, верстах в четырех от Романовского, дорога спускается к реке и с полверсты идет по самому берегу. С одной стороны вода, с другой склон, крутой, в лесу. За рекой ивняк и бугор в кустах. Брод в конце, где дорога снова поднимается. Я это место в мае ходил смотреть. Думал, пригодится.

— Склон наш, — сказал Стрижак.

— Склон наш. Конных пропускаем к броду. Мины на конных и на пеших. Повозки не трогать. Повозки мне нужны целые, и лошади при них тоже.

Сапер у входа переглянулся с Буровым.

— Поставить успеем, — сказал он, — если выйти сейчас.

— Выйдем сейчас. Сколько возьмешь, Ерохин?

Ерохин назвал число. Буров прибавил свои. Где какую ставить, они решали уже между собой. Я не вмешивался: у меня были свои ящики.

— Бьют одни бездымные, — продолжал Быков. — Трубы подъесаула, мои прицелы, японские винтовки. Первыми офицера, унтеров и конных. Обозных потом, если побегут. Берданки молчат. Кто выстрелит из берданки без моего свистка, будет до зимы стоять при котлах.

Стрижак слушал, кивал и тер колено. Потом сказал:

— А вот что, Василий Петрович. Японец стрельбу слышать привык. Пускай слышит. Только не там, где мы.

Быков посмотрел на него.

— На тот бугор поставим берданок пяток, на колышках, — сказал Стрижак. — К спуску веревку. Дергать будут твои старики, из-за бугра. А по кустам развесим патроны на шнуре, чтоб трещали сами, вразнобой. Грохоту будет как от роты, и дыму тоже. Японец решит, что мы за рекой, и ляжет к реке лицом. А мы у него за спиной.

Затея была в духе Стрижака: шумная, нахальная и дешевая.

— Шнур есть, — сказал Ерохин. — Немного, правда.

— Патронов мне жалко, — сказал Быков.

— Сотню отдашь, тысячу возьмешь. Японских. С винтовками впридачу.

Быков помолчал, разглядывая свою дорогу на земле.

— Мокеев. Возьмешь троих