Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

за голову, пока она не затихла.

Подводы я велел отвести под крутой берег, к самому ручью. Туда снаряд мог упасть разве что отвесно. Мертвую лошадь выпрягли. Буров посмотрел на нее, потом на меня и молча пошел за запасной.

От складов еще никто не вернулся. Раньше девяти я возчиков и не ждал.

Раненые пошли с шести. Первыми принесли артиллеристов с подъема. Одному осколок разворотил бедро спереди, выше колена, и кто-то из расчета наложил ему жгут. Под жгутом лежала записка, цифры корявые: «5 ч. 50 м.». Я посмотрел на часы. Жгут стоял сорок минут.

Я ослабил его. Кровь пошла темная, без толчков, из всей раны сразу. Жгут здесь был не нужен вовсе. Я туго заложил рану марлей с мазью, до самого дна, и наложил сверху давящую повязку. Кровь остановилась.

— Зря затягивали? — спросил артиллерист. Он был бледный и злой.

— Правильно затягивали. Лучше зря, чем поздно.

Второму, наводчику, шрапнельная пуля пробила спину под лопаткой и застряла. Дышал он без пены и без свиста, пульс держался. Пулю я трогать не стал.

Около восьми обстрел оборвался. Почти сразу на террасе затрещали винтовки, гуще, чем вчера, и пушки на подъеме перенесли огонь на марь. Пулеметы у гати вступили следом и замолкали реже.

Теперь раненых несли не переставая. Я перевязывал, Пичугин подавал, а Буров с двумя дружинниками разносил под брезент тех, кто не мог идти сам.

— Лезут, ваше высокоблагородие, — сказал солдат с простреленным предплечьем, пока я его бинтовал. — Сегодня не по гати. По всей мари, цепь за цепью, по кочкам. Кое-где к самой бровке подползли, шагов на двести. У правого пулемета вода в кожухе кипит, дружинники ему котелками таскают.

Стрижак прискакал около половины девятого. Конь под ним был в мыле, а сам он в грязи по пояс. С седла он не слез.

— Справа идут, Вадим Александрович. По покосной. Не разъезд и не двадцать человек, как вчера. Пехота, взвод за взводом. Голова уже на склоне, где тропа от опушки в лес поднимается. Полковнику я доложил.

— А слева?

— Слева ничего не знаю. Мои там с ночи. Никто еще не приезжал.

* * *

Историческая справка

Во время Русско-японской войны (1904–1905) княжна Вера Игнатьевна Гедройц совершила переворот в военно-полевой хирургии, впервые в мире массово и успешно применив раннюю лапаротомию (вскрытие брюшной полости) при проникающих огнестрельных ранениях живота.

До ее новаторской работы мировой медицинский стандарт предписывал исключительно консервативное лечение таких травм. Врачи считали хирургическое вмешательство в брюшную полость в антисанитарных полевых условиях верным смертным приговором из-за неизбежного перитонита. Раненому давали морфий, обеспечивали абсолютный покой, запрещали пить и есть, фактически оставляя шансы на выживание на волю случая.

Добровольно отправившись на войну, Гедройц стала хирургом санитарного поезда Российского Красного Креста.

Что она сделала:

Мобильная операционная: Она специально переоборудовала один из железнодорожных вагонов в операционную, максимально приблизив хирургическую помощь к линии фронта.

Раннее вмешательство: Вместо пассивного наблюдения она начала оперировать раненых в первые часы после ранения, физически устраняя повреждения — останавливая внутренние кровотечения и ушивая перфорации кишечника.

Беспрецедентная статистика: В сложнейших фронтовых условиях она успешно провела лапаротомию 183 пациентам. Точных данных нет, но известно, что абсолютное большинство прооперированных выжило. Процент выживаемости оказался невероятно высоким для того времени.

Собранные ею результаты и статистика выживаемости были представлены Обществу военных врачей и оказались настолько убедительными, что разрушили устоявшуюся догму. Российская армия официально изменила медицинские протоколы, перейдя к активному хирургическому вмешательству при ранениях живота.

Для сравнения: медицинские службы западных армий (включая британскую и французскую) признали эту необходимость и перешли к аналогичной практике только спустя 10 лет — уже в разгар Первой мировой войны.

Сама Вера Гедройц вошла в историю как первая в России женщина — военный хирург и одна из первых в мире женщин — профессоров хирургии.

* * *

Глава 23

* * *

Седьмого июля, около одиннадцати утра, горнист в казарменном дворе заиграл тревогу. Семён в это время снимал вату с банок второго ряда.

Ряд он все-таки закончил. Отвар в банках затянуло сплошной пленкой, белой по краю и зеленоватой к середине, без черноты и без слизи. Каждую затычку Семён вернул на ее банку, записал в тетрадь температуру у печи, вымыл руки и только тогда вышел на крыльцо.

По двору бежали солдаты. Они выскакивали из казармы с винтовками, на ходу затягивали ремни с подсумками и строились прямо у коновязи. Фельдфебель второй роты стоял на ступеньках и пересчитывал людей, тыча в каждого пальцем.

Мимо крыльца пробегал унтер-офицер из саперной команды, тот самый, что на стрельбище снаряжал мины. Семён поймал его за рукав.

— Что стряслось?

— Японец. — Унтер выдернул рукав. — В Аниве высаживается.

— Где в Аниве?

— У Корсакова где-то. Нам не докладывают. Пусти, меня ротный ждет.

Унтер умчался, придерживая фуражку.

Корсаков. Вадим Александрович ушел туда со Стрижаком и Ракитиным еще в июне. Из Найбучи Анне Николаевне пришла телеграмма, три слова и подпись, а потом Пулевич сказал, что команда доктора дошла до поста. Значит, доктор там. А «у Корсакова где-то» могло означать и сам пост, и любое место на полсотни верст кругом.

Семён пошел к Розанову.

Тот стоял посреди приемной и застегивал китель. Одну пуговицу он вдел не в ту петлю, расстегнул и застегнул снова.

— Слышали? — спросил он, не поднимая головы.

— Слышал, что у Корсакова. А где?

— Мерея. Это к востоку от поста, за мысом, верст девять берегом. Вчера вечером Арцишевский телеграфировал, что японская эскадра идет на Аниву. Утром вторая телеграмма: транспорты стали против Мереи на якорь. Высадку ждут с часу на час, а может, она уже идет.

Розанов справился с пуговицей и взял фуражку.

— Его превосходительство собирает всех. Меня тоже, хотя что я ему скажу, кроме числа коек.

— А про доктора что-нибудь есть?

— В таких телеграммах про врачей не пишут. В основном про вражеские транспорты.

Он вышел. Семён остался в приемной один. На кушетке лежала чья-то оставленная шинель. Девять верст. Пехота проходит их за несколько часов, конный и того быстрее.

До окружного лазарета было с полверсты, и уже на площади Семён увидел, что новость его обогнала.

У лавки стояла очередь до самого угла. Брали соль, спички, керосин и свечи. Лавочник накинул на керосин гривенник и написал новую цену мелом на двери, чтобы не объяснять каждому. Две бабы ругали его через головы стоящих впереди, но из очереди не уходили.

На паперти толпились женщины в платках. Церковь открыли