Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

еще с Маньчжурии. Японец просил воды.

Курочкин, спустившийся сверху, остановился над ним, посмотрел на подъесаула и взялся за флягу.

— Дай ему воды, и все, — сказал Стрижак. — Свои подберут.

Доктор бы тут сел перевязывать. Потом велел бы рыть яму на всех и ставить над ней столб с числом, как тогда на тракте. Только доктора здесь не было, а до увала было рукой подать.

Офицер нашелся в бамбуке, ниже по склону, лицом вниз. Стрижак перевернул его. Молодой, с короткими усами, глаза открыты. Сумка была под ним, темная с одного бока. Стрижак снял ее вместе с ремнем, потом бинокль и компас. Саблю с убитого отстегнул Тихон, пришедший с подъема.

— Возьму, ваше благородие?

— Бери. Только чтоб не брякала.

Передних Тихон нашел обоих. Один остался лежать на подъеме. Второй отполз в бамбук и сидел там, зажимая бедро обеими руками.

Кошкин сунул за пазуху холщовый японский мешок с сухарями и сделал вид, что так и было.

Пока казаки работали, Стрижак считал. У бревна и в ручье тринадцать. На склоне шестеро, с офицером и унтером. Двое на тропе к увалу. Двое передних. Двадцать три, и назад не ушел никто. Живых среди них набиралось человек семь. До утра доживут не все.

Своих он пересчитал дважды. Все стояли на ногах, и ни у кого не было даже царапины.

Буров стоял над тем местом, где ставил короб, и сматывал нитку на локоть. От куста там не осталось ничего.

— Ну, Никита, — сказал Стрижак и хлопнул его по спине так, что Буров качнулся. — Бочкарев бы тебя расцеловал.

— Бочкарев сказал бы, что я долго копался, — сердито ответил Буров и продолжал сматывать, а сам улыбался.

— Ай да доктор, — сказал Стрижак вслух, вспомнив изобретателя мины. Бабкин оглянулся на него и засмеялся.

Радоваться дальше было некогда. Грохнуло на весь лес. Если на увале кто-то есть, там слышали, и через полчаса сюда придут другие. Стрижак посмотрел на часы. С мины прошло девять минут.

— Уходим.

Уходили не тропой, а прямо вверх, через бамбук, и дальше гребнем к мари. Тихона и Черкасова Стрижак оставил на гребне над распадком: сидеть час, смотреть, кто придет на шум, и если придут, считать. Остальные спустились к опушке, к Шатрову и коням.

Шатров слышал мину и стрельбу, а больше ничего не знал. Увидев своих, он перекрестился.

У коней казаков прорвало. Все заговорили разом, перебивая друг друга: как японец сидел в ручье, как унтер вытянул руку, как Буров пятился с нитью. Кошкин раздал японские сухари. Бабкин раскусил один и выругался: сухарь был пресный и твердый. Стрижак не мешал. Сам он сел на кочку, вытянул ногу и закурил в первый раз с полудня.

Двадцать три человека. У Мереи он видел, как с транспортов все утро сходили роты, одна за другой, и сколько их сошло, так никто и не сосчитал. Двадцати трех человек японцы там и не хватятся. Завтра пришлют других.

Тихон с Черкасовым вернулись через час. На шум никто не пришел, ни с увала, ни с дороги.

К террасе выехали, когда солдаты Корепина еще копали. У поворота к лощине Буров придержал вьючную лошадь. Короб на ней остался один.

— Доктору что сказать, ваше благородие?

— Скажи, одну истратили, — сказал Стрижак. — Остальное я сам. Сначала полковнику.

* * *

Казаки вернулись в восьмом часу. Стрижак проехал мимо сарая, не останавливаясь, только махнул плетью, а через четверть часа за мной пришел вестовой.

В штабе Стрижак стоял у стола, в тине до колен. На столе лежал лист из книжки Стерлигова, исчерченный карандашом.

— Справа, где лес к мари сходит, тропа есть, — говорил он. — Покосная. По ней сено на волокушах возят. Идет по опушке, потом в лес, по склону, и выходит на террасу сбоку, за версту от дороги. Пеший пройдет по одному, а то и по двое. Батальон пройдет, если не торопиться. На карте ее нет. Вот она. — Он ткнул пальцем в лист. — По левому краю гривы. Мы по двум прошли, по одной до самого ивняка. Пехоте можно, только медленно и по колено. А пушку не протащишь.

— А японцы? — спросил Арцишевский.

— В лесу справа следы. Сегодняшние. Трое шли, может, четверо. Не сапоги, башмаки, короткие, с гвоздями в три ряда. У наших таких нет. Шли от увала сюда, к мари, постояли на опушке и ушли обратно. И вот.

Он положил на стол смятую пачку. Ракитин взял ее, расправил и поднес к лампе.

— Японские папиросы, — сказал он. — Казенные. Табак у них казенный, как у нас водка.

— Корепин доносил о взрыве в лесу справа, в шестом часу, — сказал Арцишевский. — И о стрельбе. Это вы, подъесаул?

— Мы, господин полковник.

Стрижак рассказал коротко. Японцев встретили на тех же следах, на полпути к увалу. Двадцать три человека при офицере, и офицер шел с компасом и на каждой остановке что-то записывал. Стрелять по ним в лесу Стрижак не стал, а послал за Буровым. Буров поставил у ручья одну мину, остальное доделали трубы.

— Сколько ушло? — спросил Арцишевский.

— Ни одного. Все там и лежат, кто насмерть, кто нет.

— Ваши?

— Все целы.

Про тех, кто лежал там не насмерть, я спрашивать не стал. Без перевязки, в мокром лесу, до утра из них мало кто доживет.

— Хорошо, — сказал Арцишевский. — Только впредь, подъесаул, в дело без моего приказа не ввязываться. Мне от ваших людей нужны глаза.

— Слушаюсь.

Стрижак снял с плеча японскую офицерскую сумку и положил на стол рядом с пачкой. Ракитин вынул из нее записную книжку и долго листал у лампы.

— До ручья у него все нарисовано, — сказал он. — Увал, тропа, распадок. Дальше пусто.

— Дальше он не дошел, — сказал Стрижак.

— Значит, теперь японцы знают, что мы там, — сказал Арцишевский.

— Знают, что кто-то есть. Рвануло на всю округу, и разведка к ним не вернулась. А куда ведет покосная тропа, они сегодня так и не узнали. Двое моих потом еще час сидели на гребне, смотрели, кто придет на шум. Никто не пришел.

Арцишевский помолчал.

— Двадцать три человека при офицере у меня на фланге. За ними кто-нибудь идет, подъесаул? Что-нибудь покрупнее?

— Разведка, — сказал Стрижак. — Не батальон. Батальона там не было.

— Пока не было, — сказал Ракитин.

Лагутин доложил про дорогу к складам. Верст двенадцать. Подводы пройдут, но на двух подъемах будет тяжело, а мост через ручей на восьмой версте гнилой. Его надо подправить, не то первая же груженая телега уйдет вместе с ним в ручей.

Арцишевский