Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

ждать, пока я освобожусь. Может, и не дождется. Только у Пронина других полутора часов уже не будет, а остальных хотя бы есть кому перевязать.

Санитара второй роты я провел вдоль рядов и про каждого сказал, что делать, а чего не трогать. Увидит жгут, пусть смотрит записку. Если прошло больше часа, звать меня, чем бы я ни был занят. У дружинника с пробитой грудью я остановился и показал санитару свободный край повязки.

— Начнет синеть и хватать воздух, отклеишь вот этот. Только его.

Санитар кивнул и повторил: нижний, только нижний.

Потом я взялся за стол. Для перевязок дверь на двух чурбаках годилась, но под рукой она ходила, стоило налечь на край. Рыжий возчик, тот, что утром обстукивал колесо, нарубил в березняке на склоне четыре кола и вбил их по углам, вплотную к чурбакам. Дверь прибили к ним гвоздями, под середину подставили третий чурбак. Я навалился на нее всем весом, и она не шелохнулась.

— Теперь хоть телегу на нее ставь, — сказал рыжий.

Стол развернули вдоль открытой стороны сарая, чтобы свет падал сбоку, а не мне в глаза. Сено вокруг сгребли до земли и вынесли, а землю полили водой из ручья, чтобы не пылила. Котел кипел в трех шагах, под навесом.

Чистого белья на пункте не было. Я спросил у ходячих, у кого в мешке есть рубаха, ни разу не надеванная. Нашлось четыре. Одна оказалась чистой только на словах, и я вернул ее хозяину. Другие три Пичугин выварил в котле вместе с марлевыми салфетками. Инструменты он кипятил отдельно, в котелке: скальпели, ножницы, пинцеты, все мои зажимы, крючки, иглодержатель, кривые иглы. Шелк лежал в спирту. Физиологический раствор для промывания я развел сам, в другом котелке, прокипятил и поставил остывать.

Руки я мыл дольше обычного. Свое в кишке пуля уже сделала, а то, что я занесу в брюшину на руках, доделает остальное. Щеткой и мылом, в горячей воде, до локтей, потом спиртом. Перчаток не было. Пичугин мыл свои рядом и поглядывал на меня, чтобы не закончить раньше.

Буров вернулся минут через двадцать. Ящик он вез перед собой, поперек седла. Зеленый, с медными углами и ручками по бокам, а к крышке приколота записка.

«13 ч. 15 м. Ящик аптечный батальонный выдан доктору Дмитриеву. Прошу возвратить по миновании надобности. Стерлигов».

Ниже Стерлигов оставил место для расписки. Руки у меня были уже вымыты, и расписке пришлось подождать.

Буров открыл ящик и выкладывал на крышку то, что я называл. Бинты, вата, склянка камфорного масла, шприц в футляре, кружка Эсмарха с трубкой, проволочная маска для наркоза, языкодержатель. Кружку и трубку я велел сразу опустить в котел. На дне, завернутый в вату, лежал флакон темного стекла с притертой пробкой, на две трети полный. Хлороформ.

При кровопотере я его не люблю. Он садит сердце, и садит как раз тогда, когда сердцу и без того нечем работать. Эфир был бы лучше, но его не было.

Санитар из первой роты прибежал почти следом за Буровым. Лет сорока, лысоватый, с вислыми усами, мокрый от пота и с винтовкой, которую не знал, куда деть. Он поставил ее к столбу и, ни о чем не спрашивая, пошел мыть руки.

— У Баронова давал? — спросил я.

— Давал, ваше высокоблагородие. Несколько раз. У меня никто не помер.

— Этот будет потяжелее других. Сколько крови он потерял, я не знаю. Поэтому глубоко не усыплять. Кожу и брюшину я обколю кокаином, от тебя нужно одно: чтобы он не дергался, когда я полезу к кишке. Капать по счету. Смотреть пульс на шее, дыхание, губы. Что изменится, говори сразу, не жди, пока спрошу.

Пронину я объяснил, что будет. Он слушал с закрытыми глазами и под морфием понимал, кажется, через слово.

— Живот резать будете?

— Буду. Внутри дыра, ее надо зашить.

— А без того никак?

— Никак.

Он подумал и кивнул.

Колени ему притянули к двери поясным ремнем, запястья примотали бинтом к краям. Живот я протер спиртом от ребер до лобка, смазал зеленкой и обложил отжатыми рубахами, так что открытой осталась полоса по средней линии. Кокаин я развел слабо, как для Лобанова, и обколол кожу по этой полосе, от мечевидного отростка вниз, за пупок. Потом глубже, по апоневрозу. Санитар положил Пронину на лицо маску и начал капать, шевеля губами.

На террасе изредка хлопали одиночные выстрелы. Пронин задышал часто, замотал головой, потом выгнулся и попробовал сесть. Буров навалился ему на плечи. Через минуту Пронин обмяк.

— Частит, — сказал санитар, держа пальцы у Пронина на шее. — Слабеет. Пропадает, ваше высокоблагородие.

— Маску сними.

Он снял. Я ждал со скальпелем в руке и считал про себя. На восемнадцати он сказал, что есть, частый, но есть. Лицо у Пронина было серое, губы бледные, однако не синие.

— Дальше по капле, реже, чем у Баронова. Мне не нужно, чтобы он спал. Мне нужно, чтобы не дергался.

Разрез я повел по средней линии, обходя пупок слева. Кожа, клетчатка, белая линия. Брюшину я приподнял пинцетом и надсек. Из разреза сразу вышла темная кровь со сгустками, а с ней мутная желтоватая жидкость. Пахло кишечным содержимым.

Крови оказалось меньше, чем я боялся, с полстакана. Я выбрал ее салфетками и пошел туда, куда показывала рана, под левое подреберье.

Петля тощей кишки лежала там, где ей и положено, ближе всех к ране. На передней стенке у нее было отверстие с горошину, и из него выворачивалась красная слизистая. Второе я нашел напротив, у самого брыжеечного края, шире и рваное. Пуля прошла петлю насквозь и ушла дальше, в глубину. Рядом в брыжейке набухал синий кровоподтек, и из его края тонкой струйкой била алая кровь.

— Пичугин, кишку. Двумя пальцами, выше и ниже, вот так. Не дави, просто держи.

Он взял, как я показал, и из дыр перестало сочиться. Сосуд в брыжейке я захватил зажимом и перевязал шелком. Струйка кончилась.

Края обоих отверстий я освежил ножницами до живого и стал шить. Поперек кишки, чтобы не сузить ее, в два ряда: сначала через всю стенку, потом поверх, серозным швом, по Ламберу. Первым я взялся за брыжеечное отверстие, оно было хуже.

На четвертом стежке я заметил, что пальцы дрожат. Не сильно, но острие иглы это выдавало. С рассвета я был на ногах, а спал перед этим часа три, если считать щедро. Я уперся запястьем в край раны, переждал два вдоха и повел иглу дальше. Так держалась хотя бы кисть.

Пичугин в