Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

примотал восьмеркой в два слоя.

— Бандаж бы мне, — сказал Зыков. — Был у меня, на пружине. Ремень весной сгнил.

— Бандажом теперь не обойдешься. Резать надо.

— Тут?

— Нет, не тут.

Зыков посмотрел на мой стол из двери на двух чурбаках и больше ни о чем не спрашивал.

Остальных я обошел быстрее и записал в книжку, по строчке на каждого. У Лобанова кисть теплая, ноготь розовеет сразу, повязка сухая. Аникеев спал у него в ногах, обняв берданку. Кузовлев жаловался, что ночью дергало икру, но отека не было, и края раны остались чистыми. Матрос с плечом дышал свободно, без жара. Возчику с бедром ночь далась легче всех, утром он первым делом попросил есть. Старик с белой бородой просидел всю ночь, привалившись к столбу: лежа он задыхался. Отеки поднялись у него до колен, пульс сбивался так же, как на марше. Ему нужны были наперстянка и неделя в постели. Наперстянки у меня не было, а постели здесь не было ни у кого.

Подводы стояли у дороги, где их поставили с вечера. Лошади провели ночь в упряжи, и возчики подкладывали им сено, не распрягая. Рыжий мужик с крайней телеги обстукивал обухом топора разболтанное колесо. Я, почти как персонаж Гоголя, спросил, доедет ли то колесо до складов.

— Доедет, — сказал он. — А дальше как бог даст.

Дальше складов ему ехать было некуда, но я промолчал.

Вестовой из штаба пришел в шестом часу и подал записку.

«5 ч. 40 м. Мост на восьмой версте за ночь подправлен дружинниками. Груженые подводы пропускать по одной, следующую не раньше, чем пройдет предыдущая. Стерлигов».

— И подъесаул велел передать, — добавил вестовой. — Казаки на тех же тропах, что вчера. Пока тихо.

Около семи со стороны складов приехал верховой. Немолодой дружинник на низкорослой мохнатой лошади, в халате, мокром до колен. Он спросил доктора Дмитриева и долго расстегивал сумку, прежде чем достать сложенный листок.

Писал Баронов, мелко и без помарок.

«Доктору Дмитриеву. Лазарет вышел из Корсакова 7-го, прошел Владимировку и Дальнее, у горных складов с вечера 9-го. Больных довез всех. Под лазарет отведены барак и два амбара, мест до сорока, если класть тесно, то больше. Кипяток и пища есть. Готов принимать. Посыльного прошу вернуть с ответом. Баронов».

— Дорога какая? — спросил я посыльного.

— Тяжелая, ваше высокоблагородие. Два подъема, на втором лошадь под уздцы тянуть. Мост новый настелили, ночью стучали. Я проехал, держит.

— Сколько ехал?

— Затемно выехал. Часа три с лишним.

Значит, подвода с лежачими будет идти часов пять, если нигде не застрянет.

Половину сарая можно было отправлять хоть сейчас. Старику нужны крыша и койка, Зыкову хватит одного неудачного кашля, а руку Кочетова должен каждый день смотреть врач. Только распоряжался подводами не я. Вчера полковник велел держать их при пункте запряженными, и этого приказа никто не отменял.

На листке из книжки я написал, что лазарет Баронова стоит у складов и готов принимать, и попросил разрешения отправить туда одну подводу с тяжелыми больными. Буров отнес листок в штаб и через полчаса принес обратно. Под моими строчками было приписано:

«7 ч. 15 м. Подводы держать при пункте до особого распоряжения. Стерлигов».

До особого распоряжения могло означать что угодно, от вечера до никогда. Спорить через вестовых было бессмысленно. Арцишевский берег подводы на случай, о котором вслух не говорил.

Баронову я ответил тремя строчками: записку получил, больных пришлю, как только позволят, человек десять или больше. Посыльный напоил лошадь у ручья и уехал.

Сам я к складам не собирался. Там были крыша, кипяток и Баронов, который со своими больными управится и без меня. А раненые сегодня будут здесь.

Японцы начали в десятом часу.

За марью, на увале, глухо хлопнуло, и через несколько секунд над лощиной прошелестело. Разрыв ударил в лесу за дорогой, и с берез посыпались листья. Второй снаряд лег ближе к террасе, третий на самую бровку. Над деревьями поднялся черно-желтый дым и пополз вдоль края.

С подъема впереди нас ответили наши полевые. Били они резко и сухо, через лес, в сторону увала. Куда они попадали, отсюда видно не было.

Потом японцы взялись за террасу всерьез. Разрывы ходили вдоль бровки взад и вперед, и над окопами повисали белые облака шрапнели. Иногда снаряд перелетал и рвался в лесу позади наших пушек. Тогда осколки свистели и над лощиной.

Пичугин стоял у входа в сарай и смотрел вверх.

— Котел убери от входа, — сказал я. — Пробьет его осколком, и до вечера у нас не будет кипятка.

Первого раненого принесли минут через двадцать. Двое солдат тащили его на шинели по тропе от террасы, пригибаясь на каждом шагу. Шрапнельная пуля вошла ему в плечо сверху, у основания шеи, и прошла под кожей к лопатке. Там она и сидела, синеватым бугром величиной с орех. Я рассек над ней кожу, и пуля выкатилась мне на ладонь. Круглая, свинцовая, чуть сплющенная с одного бока. Раненый взял ее, повертел и сунул в карман.

— Что там? — спросил я у тех, кто его принес.

— Кладет по окопам, ваше высокоблагородие. Штабс-капитан велел всем сесть на дно, наверху одни наблюдатели. Этот голову высунул поглядеть.

— А японцы?

— А их не видать. Бьют из-за увала, из лесу. Наши туда же.

Они ушли обратно бегом.

Через час обстрел ослаб, и почти сразу на террасе затрещали винтовки. Сначала у дороги, потом по всей бровке. Пушки на подъеме перешли на частый огонь. Минут через десять у гати заработали оба пулемета и били долго, с короткими перерывами.

Что делалось внизу, у мари, я не видел. Видел только, как к сараю идут люди.

Раненых несли на шинелях, кого-то вели под руки. Ходячие шли сами, держась за голову или за руку. Ротные санитары перевязывали их еще в окопах, и почти на каждом была повязка из индивидуального пакета. У двоих стояли жгуты, и под обоими лежали записки со временем. Цифры на одной едва читались, но время разобрать было можно.

Еще через час сарай был полон. Новых стали класть снаружи, под брезентом, а потом и прямо на траву вдоль склона.

Тогда я перестал перевязывать подряд. Так можно перевязать первых десять, а одиннадцатый тем временем истечет кровью у входа. Я пошел вдоль рядов, смотрел каждого и говорил, что с ним делать. Пичугин шел за мной с сумкой.

— Этого на стол, сейчас же. Этот подождет, повязку не трогай. Этому промыть, мазь, и пусть сидит.

Солдат с рассеченным теменем выглядел хуже всех. Кровь залила ему