Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

нога нужна. Делайте, доктор.

В коридоре Сазонов остановился и повернулся к нам обоим.

— Оперирует Дмитриев с теми, с кем посчитает нужным. Леонид Аркадьевич, вы предоставляете чистую операционную и все, что потребуется. Инструмент, материал, белье. Илье Матвеевичу я скажу сам: все выдать сейчас же, без ведомостей. Подписи потом.

Вельский наклонил голову.

— Операционная будет готова через сорок минут. — Он посмотрел на меня поверх пенсне. — Я распоряжусь прокипятить отдельный набор. Что вам нужно из тонкого шелка и игл, скажете старшей сестре, у нас есть французские, круглые. — Пауза была совсем короткой. — Присутствовать я намерен лично.

— Присутствуйте, — сказал я. — Только к столу я поставлю своих.

— Разумеется, — сказал Вельский, холодно улыбнувшись.

Гольдин, Мухин, Снегирев, Савельев. Пока в чистой операционной кипятились два набора, общий и отдельный, сосудистый, я объяснил каждому его место. Мухин — наркоз, хлороформ, легкий, с постоянным счетом пульса вслух: Бакаев потерял много крови, и глубоко усыплять его я не собирался. Снегирев с Савельевым — левая нога, большая подкожная вена, работать одновременно со мной, чтобы не терять время. Гольдин — у стола, первым ассистентом, а после сосудистого этапа — у стопы, следить и докладывать.

Самый тонкий шелк из запасов чистого отделения я отобрал сам, вместе с круглыми французскими иглами, тонкими, как волос. Нитки перед работой протянули через стерильное вазелиновое масло: скользкая нить меньше пилит стенку. На бранши двух зажимов Савельев натянул отрезки тонкой резиновой трубки: сосуд надо держать, а не давить, раздавленная стенка тромбируется так же верно, как рваная. Физиологический раствор грелся в двух сосудах, и я велел следить, чтобы он был теплым, а не горячим.

Бакаева привезли, переложили, и Мухин наложил маску. Считал он громко, мерно, и под этот счет мы начали.

С момента ранения шел седьмой час. Много. Но полная ишемия, под жгутом, длилась всего сорок минут, а остальное время нога тянула на коллатералях. Это меняло все. Была бы под жгутом не сорок минут, а четыре часа, я бы на совещании промолчал.

Доступ я расширил вдоль хода артерии, вверх и вниз от раны, ровно настолько, насколько требовалось, не превращая бедро в одну сплошную рану. Пулевой канал шел через портняжную мышцу наискось, и чистым он не был: в глубине сидели волокна сукна, сгустки, размозженные обрывки мышцы, уже серые. Я убрал все это, иссек края канала до кровоточащей ткани и только потом пошел к сосуду.

Обе лигатуры станционного врача держались крепко. Тут Вельский был прав: сделано грамотно. А вот сама артерия между ними никуда не годилась. Не просто пересечена: стенка на протяжении ушиблена, расслоена, пропитана кровью, буро-багровая вместо белесой. Пуля не режет, она бьет, и удар идет по стенке дальше, чем видно глазу. Шить такое нельзя. Я иссекал по миллиметру, пока в срезе не пошла здоровая стенка, упругая, слоистая, с чистой внутренней выстилкой. Когда закончил, между концами лег дефект в добрых пять сантиметров.

— Напрямую не сойдется, — сказал Вельский за моей спиной. Он стоял в двух шагах от стола, в халате, руки за спиной.

— И не должно. Натяжение погубит шов.

Теперь главный вопрос, без которого все остальное не имело смысла. Я наложил мягкие зажимы выше и ниже, снял старые лигатуры и приоткрыл верхний. Кровь ударила толчком, сильно, в такт пульсу. Приток есть. Я закрыл зажим и приоткрыл нижний. Из дистального конца не пошло ничего.

Вот это уже было плохо. Если нижнее русло забито тромбом наглухо, вставка будет работать в стену.

— Тампон, — сказал я.

Осторожно, кончиком тонкого пинцета, я вошел в просвет дистального конца. Свежий сгусток, темный, эластичный, сидел в устье. Я извлек его по частям, не скребя стенку, и из просвета толчком вышло еще два сгустка поменьше, а следом пошла темная кровь. Слабо, без пульса, обратным током, но пошла. Русло ниже жило.

— Есть ретроградный ток, — сказал я. — Работаем.

Снегирев к этому времени уже заканчивал на левой ноге. Он выделил большую подкожную вену на протяжении, перевязал тонким шелком боковые ветви, и я дважды слышал, как Савельев вполголоса говорил ему: за стенку не хватать, пинцетом только адвентицию. Вену взяли с запасом против дефекта, и Снегирев подал ее мне в фарфоровой чашке с теплым физиологическим раствором: бледная трубочка, спавшаяся, невзрачная. Смотреть не на что. Вся нога подполковника Генерального штаба теперь зависела от этой макаронины.

Я перевернул ее. Тот конец, что был нижним на голени, стал верхним на бедре: клапаны, которые в вене стоят против обратного тока, легли по ходу артериальной крови и мешать не могли. Простая вещь, если додуматься. Примерил по дефекту, отсек лишнее.

Первый анастомоз, верхний. Три шва-держалки по окружности, на равном расстоянии. Гольдин развел их, и круглое отверстие сосуда растянулось в треугольник. По каждой стороне треугольника — тонкий непрерывный шов, стежок к стежку, с точным сопоставлением внутренних оболочек: выстилка к выстилке, и чтобы ни один край не подвернулся внутрь, в просвет. Подвернутый край — это порог, на пороге вырастет тромб. Затягивал я мягко, до соприкосновения, не до прорезывания. Игла шла легко, вазелиновая нить скользила, и я поймал себя на том, что дышу в такт стежкам.

Мухин считал пульс. Девяносто шесть. Девяносто восемь. Ровно.

Второй анастомоз, нижний, пошел быстрее: рука уже стояла. Перед последними двумя стежками я проверил все, что мог проверить. Вставка не перекручена по оси: сторожевая ветвь, которую Снегирев нарочно оставил длинной, смотрела куда положено. Не длинная. Лишний сантиметр лег бы коленом, а колено — это завихрение тока и тромб, и не натянутая. Просвет я промыл теплым раствором из шприца, вымывая все до чистой струи, и только после этого закончил шов.

— Снимаю зажимы, — сказал я. — Нижний.

Никакого театра тут не полагалось. Сначала дистальный зажим: вставка медленно наполнилась темной кровью снизу, обратным током, под малым давлением. Швы держали. Потом, понемногу ослабляя, верхний.

Вставка расправилась, налилась и стала упругой. И между двумя стежками верхнего анастомоза показалась струйка. Тонкая, с волос, но артериальная, бьющая в такт.

— Тампон. Прижать. — Я подождал, прижимая, с полминуты, потом отпустил. Струйка появилась снова, там же. Значит, сама не встанет. — Держалку. Один шов.

Один тонкий стежок между двумя прежними. Течь прекратилась. Больше нигде не сочилось: шов стоял сухой по всей окружности, и по вставке шла пульсовая волна, видимая глазом. Венозная стенка, которой отроду не полагалось такого давления, вздрагивала при каждом ударе сердца, но держала.

— Стопа? — спросил я.

— Пока холодная, — сказал Гольдин от конца стола.

Вот теперь оставалось самое трудное: ждать. Кровоток по руслу, которое шесть