Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

class="p1">Когда я закончил, он какое-то время сидел молча и барабанил пальцами по столу.

— Полчаса, — сказал он наконец. — Для первого раза это не просто хорошо, доктор. Это почти неприлично хорошо.

— Может, Чжао было скучно.

— Ему всегда скучно. Таким людям скучно от рождения, поэтому они и лезут наверх. — Ракитин закурил. — Теперь про задание. Помните, я вам говорил: первое поручение будет пустое, и его надо сделать хорошо. И вот оно, первое поручение. Список лежачих офицеров войны не выигрывает и не проигрывает. Половину этих сведений (а то и все) их люди могут собрать сами, так или иначе, и в этом вся соль.

— Проверка.

— Проверка, — согласился он. — Причем двойная. Первое: сделаете или нет, в срок или нет. Второе: соврете или нет. Список, который вы принесете, они сверят. Поэтому список будет настоящим.

— Даже так?

— Целиком и полностью. — Ракитин выпустил дым к потолку. — Я его вам достану. Из канцелярии, со всеми чинами, полками и диагнозами, и с эвакуационными назначениями. Вы его перепишете своей рукой, начерно, с помарками, как пишет человек, который собирал это по кусочкам в разные дни. И отдадите Черепанову.

— Хорошо, — сказал я. — Ли так и говорил — напишите.

— Им не список нужен, доктор. Им нужна бумага, исписанная вашим почерком. Это ошейник. С той минуты, как она у них, вы человек, который передал неприятелю сведения о русских офицерах, и бумага это доказывает. Захотите соскочить, бумага ляжет куда следует.

— Утешительно.

— А я вас не утешать позвал. — Он стряхнул пепел. — Ошейник надевают на собаку, которую собираются кормить. Это, если хотите, хороший знак. И потом, страшного в этой бумаге немного. А на кону у нас вещи покрупнее сорока фамилий.

— Когда будет список?

— Дня через три. Раньше не обещаю: доставать надо так, чтобы ни одна канцелярская душа не заметила, что ведомость кто-то читал. — Он поднял палец. — И вот что важно. Список списком, а ноги ваши должны его добывать у всех на глазах. Ходите к офицерам. В офицерское отделение, в чистую хирургию, куда сумеете. По делу: консультация, перевязка, что угодно, вы врач, повод найдете. Санитары должны видеть, что доктор из гнойного зачастил по палатам.

— Понял.

— Ну и славно. — Он еще раз посмотрел на часы, щелкнул крышкой. — Второй час. Вас отвезут. Ложитесь спать, доктор, и спите спокойно, у вас это, я знаю, получается при любых обстоятельствах. Завидное свойство. В нашем деле оно дороже храбрости.

Довез меня тот же человек, на тех же санях, и за всю дорогу опять не сказал ни слова. Идеальный собеседник.

Двор спал. В окнах лавки темно, у Ковалева наверху темно, и за дверью напротив моей ни света, ни звука. Семен спал. Я сам велел ему не дожидаться меня, если задержусь, и он выполнял это, как выполнял все: точно и без вопросов. Заглядывать к нему я не стал.

Я поднялся к себе, растопил печь, разделся и лег. И вот тут, в темноте, пришло то, что весь вечер стояло за плечом и ждало своей очереди.

Список — это мелочь. Ракитин прав: сорок фамилий никого не убьют. Но мелочь потому и мелочь, что за ней стоит очередь. Сегодня фамилии. Через месяц спросят, например, про поезда: какие приходят, что везут, сколько раненых, а по числу раненых умный человек считает потери не хуже штабного. Потом спросят про склады. Потом про людей: кто из офицеров пьет, кто в долгах, кто болтает лишнее. А потом однажды попросят такое, от чего не отмахнешься. И торговаться будет поздно, потому что бумага с моим почерком уже будет лежать у них в надежном месте.

По нарастающей. Только так это и делается, и никак иначе. Я сам согласился в эту тьму лезть, и жаловаться теперь не на кого.

Печь потрескивала, по потолку ходили отсветы. Я повернулся на бок и, против ожидания, уснул почти сразу.

…Левицкий перехватил меня в госпитальном дворе, у самой проходной. Вид у него был такой, будто он бежал через весь двор специально за мной.

— Вадим Александрович, слышали?

— Я только вошел. Что случилось?

— Ночью привезли подполковника Генерального штаба. Бакаев, Сергей Николаевич, по особым поручениям при начальнике военных сообщений. Тот самый, что станции инспектирует и разгрузку поездов. Стреляли в него на путях, часа в два ночи. Пуля в бедро, артерия перебита. На станции перевязали и к нам. Вельский принимал, в пятом часу.

— Жив?

— Жив. Но нога, похоже, того. — Левицкий поморщился. — Стопа холодная, пульса нет. И главное, из штаба уже дважды присылали справляться о состоянии. Он через два дня доклад должен представить начальнику военных сообщений, а бумаги его, говорят, читает сам Куропаткин. Понимаете теперь, что у нас начнется?

— Понимаю. Ответственность.

— Она самая. Сазонов с шести на ногах, Вельский зеленый. Идемте, сейчас все и услышим.

В кабинете главного врача было тесно и накурено, как всегда. Сазонов сидел во главе стола, серый, небритый, и перед ним лежали ведомости и прочие бумаги. Вельский находился на своем месте, напротив меня, и держал руки на столе. Руки были спокойные. Лицо тоже. Только под глазами лежали тени, каких я у него раньше не видел. Ночь ему выпала не из легких.

— Начнем, — сказал Сазонов. — Николай Осипович.

Дьяконов поднялся с журналом. За ночь принято сорок два человека с одного поезда, все нижние чины. Умерло пятеро: двое в терапии, двое у меня во втором хирургическом, один в солдатском от кровотечения, не успели донести. Происшествий по госпиталю, кроме одного, не было.

— Про одно происшествие отдельно, — сказал Сазонов и отложил ведомость. — Теперь подполковник Бакаев. Из штаба уже неоднократно спрашивали, что с ним. Леонид Аркадьевич, докладывайте.

Вельский заговорил спокойно, но мрачно, взвешивая слова.

— Доставлен в пятом часу утра со станции. Огнестрельное ранение средней трети правого бедра, сквозное. Кость цела, крупного разрушения мышц нет. Поверхностная бедренная артерия пересечена и перевязана станционным врачом выше и ниже повреждения. Сделано, надо отдать должное, грамотно: рану расширил, сосуд нашел, перевязал, жгут снял. Кровотечение остановлено надежно. Но стопа холодная, пульс на ней не определяется, чувствительность снижена. Глубокая бедренная, по всей видимости, не задета: перевязка лежит ниже ее отхождения.

— Ногу сохранить можно? — спросил Сазонов.

— Сейчас она еще жива, за счет окольного кровообращения через глубокую бедренную. Но его недостаточно, это видно по стопе. Если кровоснабжение не улучшится, начнется гангрена, и тогда придется ампутировать, уже в худших условиях и с худшим прогнозом. А улучшиться ему не с чего. Так что, к сожалению, ясно, что нам предстоит делать. Вопрос только в