Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

глаза при этом не изменились совершенно.

— Беседа с вами — отдых для головы. Редко встретишь европейца, который слышит, что ему говорят. К моему великому сожалению, дела нашего скромного торгового общества требуют меня немедленно.

— Мой помощник, господин Ли, останется с вами. У него мои уши и мой голос. Что вы скажете ему, вы скажете мне. Доброго вам вечера, доктор Дмитриев.

Он наклонил голову, я поклонился в ответ, и он вышел, придержав рукав, чтобы не задеть чашки.

Дверь закрылась. Я сел обратно и налил себе третью чашку, потому что делать было нечего, а руки хотели чем-нибудь заняться.

Ли вошел через полминуты.

Этот на философа не тянул никак. Лет тридцати пяти, коренастый, шея чуть ли не шире головы, руки с разбитыми костяшками. Одет по-европейски, в сюртук. Через левую бровь и на скулу шел старый рубец, белый, стянувший веко так, что глаз казался прищуренным постоянно. Заживало без хирурга, само, лет пятнадцать назад.

Он сел напротив, отодвинул поднос с чаем в сторону, не спрашивая, и положил на стол обе руки.

— Доктор. — Русский у него был грубый, с сильным акцентом, но понятный. — Говорить долго не буду. Господин Чжао любит красиво. Я не умею и не люблю.

— Я тоже не люблю.

— Хорошо. — Он кивнул, — Ты будешь делать, что я говорю. Я буду платить. Плачу хорошо, не как русские. Деньгами. Хочешь не деньгами — тоже можно.

— А как еще?

— Как хочешь. — Он смотрел на меня своим прищуренным глазом без всякого выражения. — Опиум есть. Морфий есть. Женщины есть, русские, японки, китайки, какие скажешь.

— Я возьму деньгами.

— Умный, — грубовато сказал Ли.

— Первое дело маленькое, — продолжал Ли. — Твой госпиталь. Офицеры, которые сейчас лежат. Мне нужен список. Кто, чин, какой полк, какая рана и куда поедет: назад в полк, в тыл или домой в Россию.

— Все офицеры или только тяжелые?

— Все. Кто есть, тот и пиши.

— Их около сорока. Я не в офицерском отделении, я в гнойном, поэтому пойдет не за один день. Мне нужно к ним ходить, и ходить не просто так, а по делу.

— Сколько дней?

— Четыре. Может, пять.

Ли подумал. Считать он умел, и, судя по всему, счел мою заминку хорошим признаком: человек, который обещает завтра, либо врет, либо не понимает, о чем его просят.

— Пять дней, — сказал он. — Пиши по-русски, чисто, чтобы читать. Бумагу отдашь Игнату.

— Сколько мне за это будет?

— Останешься доволен.

— Это не цифра.

— Цифры будут потом. — Он впервые чуть-чуть двинул углом рта, и с рубцом это вышло нехорошо. — Ты еще ничего не сделал. Сделаешь — будут цифры.

— Меня устраивает.

— Хорошо. — Ли встал. — Ешь, пей. Хозяин угощает.

— Спасибо, я не голоден.

— Как хочешь.

Он вышел, не подав руки и не попрощавшись.

Я допил чай в одиночестве. Потом еще посидел, потому что вставать сразу после ухода такого собеседника было бы похоже на бегство.

Черепанов ждал меня в зале, за ширмой, у стола, на котором стояли миски. Он ел, обстоятельно и молча, и, увидев меня, кивнул на свободный табурет.

— Садись, доктор. Пельмени тут варят с бараниной и с зеленью, я таких нигде больше не ел.

— Мне сказали, что я могу идти.

— Идти ты можешь. А уходить голодным нельзя, тут это обидно. — Он подцепил китайской суповой ложкой пельмень и посмотрел на меня поверх него. — Ты полчаса просидел. Это много. Иные выходят через десять минут и потом полгода ждут второго приглашения.

— А иные?

— А иные вообще не выходят. Ешь.

Я сел и стал есть. Пельмени действительно оказались отличные.

* * *

Глава 18

Черепанов доел первым, положил ложку поперек миски и поднялся. Платы с нас никто не спросил, и мы не оставили ни монеты. Хозяин угощает, поэтому совать деньги, наверное, не стоит.

Пальто и котелок мне вынесли из-за ширмы, и тот же немолодой китаец в ватной куртке открыл перед нами обе двери тамбура. На улице после теплого зала мороз взял за лицо сразу. Черепанов поднял воротник и коротко свистнул. Из-за угла выехала повозка, крытая циновками, на полозьях, и встала у самого спуска. Возница даже не повернул головы.

Мы забрались под циновки и поехали. Было темно, мелькали редкие фонари. Фуцзядянь кончился так же незаметно, как начался: иероглифы на вывесках сменились русскими буквами, потом пошли заборы и лабазы.

Мы не разговаривали. Повозка свернула раз, другой, прошла тихими улицами, где фонари стояли редко, а заборы высоко, и остановилась. Черепанов отогнул циновку.

— Тебе сюда. Дальше сам.

Я слез. Полозья скрипнули, и повозка ушла в темноту. Знакомая калитка, знакомый двор. Я постучал в дверь: два раза, потом еще раз. Открыл тот же человек, молча пропустил меня в сени и кивнул на дверь.

Ракитин сидел за столом. Самовар горячий, пепельница была полна, а рядом с ней лежали часы крышкой вверх.

— Живой, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь, рассказывайте. Все подряд, с той секунды, как вошли, и ничего не пропускайте. Что говорили, что говорили вам, кто где сидел, что пили, куда смотрели. Мелочей в этом деле не бывает.

Я рассказал. Про полуподвал за войлочной дверью и зал, которому место на Невском, а не в Фуцзядяне. Про ширмы, птиц под потолком и прислугу, которая подходит по взгляду. Про заднюю комнату без окон. Про Чжао: как наливал чай дольше, чем нужно, как расспрашивал про город, про европейскую медицину и про нож, как вывел разговор на деньги и как я ответил, что хочу взять столько, чтобы больше не брать. Про то, как он дважды опускал веки, когда ответ ему нравился, и как ушел, сославшись на дела, оставив вместо себя Ли. Про самого Ли: рубец через бровь, разбитые костяшки, русский грубый, но ясный. И про задание. Список офицеров, которые лежат в госпитале. Кто, чин, полк, рана и куда поедет: в часть, в тыл или в Россию. Всех. Срок я выторговал пять дней, сославшись на то, что служу в гнойном и к офицерам мне нужно ходить по делу, а не просто так. Плату Ли не назвал: сказал, что цифры будут, когда будет работа.

Ракитин слушал не перебивая. Только раз, когда я дошел до предложения брать опиумом, морфием или женщинами, он поднял глаза от стола и насмешливо посмотрел на меня.

— Вы взяли деньгами.

— Я взял деньгами. Точнее, пока еще не взял.

— Правильно. — Он кивнул. — Деньги это просто деньги. А наркотики и женщины со временем сами становятся хозяевами. Дальше.