Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

уровне и в сроке.

По столу прошел тихий вздох. Заславский покачал головой. Кто-то сказал вполголоса, что для штабного офицера это конец карьеры, и был прав: без ноги по станциям не наездишься.

— Разрешите несколько вопросов, — сказал я.

Вельский повернул ко мне голову. Пенсне блеснуло.

— Извольте.

— Где именно лежат лигатуры?

— Я сказал: ниже отхождения глубокой бедренной. Обе, с промежутком.

— Сколько времени держали жгут?

— Со слов адъютанта, минут сорок. Он наложил его сразу и сам засек время, толковый оказался поручик.

— Движения пальцев стопы сохранены?

— Слабые, но сохранены.

— Прикосновение чувствует?

— Чувствует. Хуже, чем здоровой ногой, но чувствует. Я проверял иглой, реагирует.

Я посчитал про себя еще раз, хотя считать было почти нечего. Жгут сорок минут — это ничто. Дальше нога жила на глубокой бедренной и коллатералях: плохо жила, впроголодь, но тем не менее. Пальцы двигаются, укол чувствует. Нерв жив, мышцы живы. Окно еще не закрылось.

— Ногу можно попытаться спасти, — сказал я.

Стало тихо. Вельский снял пенсне, протер и надел обратно.

— Если вы о том, чтобы снять лигатуры и сшить артерию конец в конец, то это невозможно, — сказал он ровно. — Концы сосуда разошлись. Кроме того, стенка ушиблена на протяжении: пуля не режет, а рвет и контузит. Стянуть их без натяжения нельзя, а шов под натяжением прорежется в первые же сутки.

— Стягивать не надо. Ушибленный участок мы иссечем до здоровой стенки, а в образовавшийся дефект вошьем отрезок его собственной вены. С другой ноги.

Вот теперь тишина стала полной.

Вельский смотрел на меня секунд пять. Потом заговорил, и, к его чести, он не засмеялся и не сказал «ерунда». Он начал перечислять, и перечислял по делу.

— Первое. Вена тоньше и слабее артерии, ее стенка не рассчитана на артериальное давление. Второе. В вене клапаны, они стоят против тока. Третье. Шов на сосуде такого калибра затромбируется, и вся работа пойдет насмарку в первые же часы. Четвертое. Огнестрельная рана нестерильна, какой бы чистой она ни казалась. Пятое. При нагноении шов разойдется, и тогда подполковник истечет кровью за минуты, среди ночи, раньше, чем добежит дежурный. И шестое. Клинического опыта таких операций нет. — Он помолчал. — Каррель? Я читал его сообщение. Циркулярный шов сосуда. На животных, доктор. На собаках.

— Шов Карреля, — подтвердил я. — Три держалки, просвет растягивается в треугольник, между держалками тонкий непрерывный шов. Только вместо соединения двух концов будет вставка из вены. По каждому вашему пункту у меня есть ответ. Стенка вены под артериальным давлением держит и постепенно утолщается, это показано на тех же собаках. Клапаны мешать не будут: отрезок вены мы перевернем, вошьем обратным концом, и клапаны лягут по току крови. Против тромбоза: концы иссекаем до здоровой стенки, внутренние оболочки сопоставляем точно, шов тонким шелком, просвет перед последними стежками промоем теплым физиологическим раствором. Про нестерильность вы правы, и поэтому рану мы обработаем так, как обрабатываем у себя в бараке: иссечем все размозженное, уберем сгустки и волокна ткани, а сосудистый этап проведем отдельным чистым набором, прокипяченным отдельно от всего остального. И сосуд закроем живой мышцей, а не оставим под кожей у пулевого канала.

— А опыт? — спросил Вельский. — Опыта вы тоже накипятите отдельным набором?

— Опыта нет ни у кого. Он появится у того, кто сделает первым.

— На подполковнике Генерального штаба эксперименты предлагаете делать?

— На человеке, который иначе останется без ноги. — Я положил ладонь на стол. — Леонид Аркадьевич, я не обещаю, что вставка не затромбируется. Я говорю другое: сейчас еще есть возможность вернуть ноге прямой кровоток. Через сутки этой возможности, скорее всего, уже не будет. Мышца голодает сейчас, пока мы разговариваем.

Сазонов, который все это время молчал и переводил взгляд с меня на Вельского, снял очки.

— Если вставка не заработает? Что тогда?

— Тогда перевяжем артерию снова, и Бакаев останется ровно в том положении, в каком лежит сейчас. Что мы добавляем к его рискам: наркоз, возможность повторного кровотечения и нагноение после расширенного вмешательства.

— И смерть от аррозивного кровотечения через неделю, — сказал Вельский. — Если нагноение дойдет до шва.

— Да, — сказал я. — Это правда, и я от нее не отказываюсь. Риск остается. Я его не прячу.

Сазонов надел очки обратно.

— Так, — сказал он. — Ученый спор я выслушал, благодарю обоих. Только решать его будем не здесь. Нога не моя и не ваша. Нога подполковника Бакаева, и риск тоже его. Он в сознании?

— В сознании, — сказал Вельский. — Слаб, но в полном рассудке.

— Тогда идемте и спросим. Втроем. Остальные, господа, по местам, совещание окончено.

Бакаев лежал в чистом отделении, в маленькой отдельной палате, которую Вельский, надо думать, освободил среди ночи. У окна на стуле спал сидя молодой поручик с зеленым от бессонницы лицом. При нашем появлении он вскочил и вытянулся.

Бакаеву было на вид немного за сорок. Сухое лицо, аккуратные усы, залысины. Кожа белая, губы серые, но глаза смотрели ясно. Он повернул голову к двери раньше, чем мы вошли, по шагам. Правая нога лежала поверх одеяла, забинтованная, длинная и неподвижная, и пальцы ее были свечного цвета.

— Господин подполковник, — сказал Сазонов. — Главный врач Сазонов. Это старший ординатор Вельский, он принимал вас ночью. Это ординатор Дмитриев. Нам нужно принять решение о вашей ноге, и без вас мы его принимать не будем.

— Слушаю. — Голос у Бакаева был тихий, но твердый. — Только прошу без предисловий, господа.

Сазонов рассказал. Артерия перевязана, кровотечение остановлено, нога живет на окольном кровообращении, и его, судя по всем признакам, недостаточно. Если так пойдет дальше, начнется омертвение, и ногу придется отнять. Есть другой путь: доктор Дмитриев предлагает операцию, при которой поврежденный участок артерии заменяется отрезком собственной вены. Такие операции на людях еще не делались. Она может не удаться. Она может закончиться кровотечением или нагноением, и тогда положение станет хуже нынешнего.

— Насколько хуже? — спросил Бакаев.

— Вплоть до смертельного исхода, — сказал Сазонов. — Я обязан сообщить это прямо.

Бакаев перевел взгляд на меня.

— Вы предлагаете, вы и говорите. Что обещаете?

— Ничего, — сказал я. — Я могу попытаться восстановить артерию. Гарантий не дам никаких.

— Вероятность?

— Считать не из чего. Могу сказать одно: сейчас попытка возможна, завтра, скорее всего, уже нет.

Он помолчал.

— Если ничего не делать?

— Скорее всего, ногу придется отнять. Не сегодня, так через несколько дней.

— Без ноги я не служу, — сказал Бакаев. — Кабинет и отставка. Это для меня хуже смерти. — Он чуть приподнял подбородок. — Делайте.

— Вы поняли, что риск… — начал Сазонов.

— Я понял все, Глеб Ермолаевич. Я сорок верст в сутки по путям делаю, мне