Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

утренней жизнью: сани у приемного покоя, пар от лошадей, санитары с носилками. У конторы, мимо которой я прошел, все выглядело привычно до отвращения. Дверь заперта, снег у крыльца затоптан.

Утреннее совещание прошло без событий. Дьяконов отчитался: за ночь умерло трое, поступлений с поездов не было. Вельский сидел на своем месте, свежий, причесанный на прямой пробор, руки на столе. По его лицу нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Умеет держать, этого не отнимешь. Я в его сторону не смотрел: мне запрещено приказом, и никогда еще запрет не давался так легко.

После пятиминутки я зашел в чистое отделение, к Бакаеву. Повод у меня был железный: моя операция, мое наблюдение, и Вельский сам, при всех, повесил на меня историю болезни.

Подполковник полусидел на подушках и диктовал адъютанту. Голос слабый, но командирский. Бакаев явно из тех, которые командуют даже под полным наркозом.

— А, доктор. — Он прервался. — Добрый день. Ну что, забирать будете вашу ногу или еще послужит?

— Посмотрим. — Я откинул одеяло.

Стопа была теплая. Не такая, как на здоровой ноге, но теплая, живая, с розовым ногтевым ложем. Пульс на тыльной артерии прощупывался, слабый, нитяной, но ровный. Повязка сухая. Отека по голени немного больше вчерашнего, и это нормально: русло раскрывается, ткани отдают долги.

— Пока нога ваша, — сказал я. — Лежать неподвижно, не сгибать, диктовать можете. Хотя лучше бы спали.

— Спать буду после доклада. Мне сказали, что это вы спасли мне ногу. Я запомнил, доктор.

— Запомните лучше про неподвижность. Она сейчас важнее.

Я записал в лист температуру, пульс, состояние повязки и вышел. В коридоре сестра милосердия проводила меня взглядом, в котором любопытства было больше, чем положено по уставу. Новый доктор из гнойного барака, проводит сложнейшие операции в чистом отделении. Ничего, привыкайте.

До своего отделения я не дошел.

…Он возник рядом бесшумно, как вчера. Вчерашний санитар, с пустыми ведрами в обеих руках, в своей ватной куртке, с лицом, на котором глаз не задерживается. Он поставил ведра, поклонился и сказал вполголоса, почти на правильном русском, которого от него, наверное, не слышал никто во всем госпитале:

— Господин доктор. Мой хозяин просит вас приехать к нему. Сейчас. Он очень просит. Сани ждут у ворот.

Вот, значит, как. Сейчас. Не вечером, не после службы, а сейчас, в девятом часу утра, пока доктор никуда не съездил, ни с кем не поговорил и ничего не успел. Кто-то там неплохо соображает. Быстро работают, быстрее нашей канцелярии, хотя это, наверное, не достижение.

Отказаться? Можно. Но…

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно предупредить главного врача. Десять минут.

— Сани подождут, — сказал санитар, поднял ведра и ушел с ними в сторону кухни, снова тихий и незаметный, как был.

Сазонов сидел у себя, серый, над ведомостями, и на мою просьбу отпустить на два часа по личному делу даже головы толком не поднял.

— По личному. — Он черкнул что-то в ведомости. — У всех личные дела, один я тут казенный. Идите. Только возвращайтесь.

— Вернусь.

Сани у ворот стояли обычные, извозчичьи, с меховой полостью. Возница-китаец на меня не оглянулся. Я сел, и мы поехали.

Везли меня недолго и без всяких завязанных глаз, что само по себе было хорошим знаком. Дорогу я запоминал по привычке: с Пристани свернули к Фуцзядяню, но в самую его глубину не полезли, остановились на границе, в переулке, где русские вывески уже кончились, а сплошные иероглифы еще не начались.

По пути я успел подумать о приятном. А вдруг везут к нему? К тому, кого я вытащил тогда, с раной в бедре? Вот бы славно. Один разговор, и все вопросы снялись бы разом: и про монету, и про вчерашнее. Мечтать, как известно, невредно.

Дом был из тех, мимо которых проходишь, не заметив. Одноэтажный, серый, с глухими ставнями, без вывески. Ни охраны у входа, ни собак, ни души во дворе. Именно так и выглядят места, где охрана поставлена по-настоящему: ее не видно.

Санитар, ехавший на облучке рядом с возницей, соскочил, открыл мне калитку, потом дверь, затем еще одну, и я оказался в маленькой комнате.

Действительно маленькой: стол, два стула, жаровня с углями в углу, на стене свиток с иероглифами. Ни окон, ни украшений, ни лишнего предмета. Пахло углем и чем-то травяным, сладковатым, но не опиумом, его запах я знаю. Молодой китаец в белой куртке внес поднос с чайником и двумя чашками, поставил, разлил и вышел, не подняв глаз.

Я сел и стал ждать. Браунинг в кармане лежал приятной тяжестью.

Ждать пришлось недолго.

Он вошел неслышно, как здесь, похоже, ходили все. Старик лет под семьдесят, маленький, сухой, в темной шелковой куртке с матерчатыми пуговицами, в круглой черной шапочке. Редкая седая борода в ладонь длиной, лицо в мелких морщинах, спокойное, как у человека, который свое отбоялся лет сорок назад. На левом мизинце длинный ноготь, желтый и ухоженный. Руки этого человека давно не делали никакой работы.

Я встал. Он наклонил голову, показал ладонью на стул и сел напротив. Двигался он легко, без старческой скованности, и на ноги не припадал. Не прошлый китаец. Ну и ладно, я не очень-то и надеялся.

— Меня зовут Тан, — сказал он. Русский у него был правильный, мягкий, чуть шелестящий. — Тан Шоушань. Спасибо, что приехали, господин доктор. Я знаю, у вас много работы и мало времени.

— Время найдется.

— Пейте чай. Он с дороги, из Фучжоу. Здесь такого нет.

Я отпил. Чай был действительно другой, легкий, цветочный. В чем в чем, а в чае эти люди понимают.

Тан держал свою чашку двумя руками, грел ладони и смотрел на меня без всякого выражения. Пауза тянулась. В прошлый раз, у Чжао, молчание сработало на меня. Пусть работает и здесь.

— Вчера произошло недоразумение, — сказал он наконец. — Мой человек повел себя недостойно. Он не знал, кто вы. Темнота, ночь, он испугался и был глуп. Я прошу вас забыть об этом. Он будет наказан.

Вот про наказание мне слышать не хотелось. Про их наказания я кое-что читал, и воображение у меня хорошее.

— Не нужно, — сказал я. — Он ничего не успел сделать. А когда увидел знак, повел себя достойно. Оказал уважение и ушел. Я не в обиде и прошу за него. Только я не понял, почему он нервно отреагировал на мое появление. Ему ведь ничего не угрожало.

Тан медленно опустил веки и поднял их. Кажется, ответ ему понравился, но ручаться я бы не стал. По этому лицу можно было ручаться