Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

воздух напрямую.

Поднялся ропот. Несколько человек одновременно опять заговорили о гигиене, о риске заражения туберкулезом, о недопустимости такого метода в приличной клинике. Веденский выждал паузу и произнес:

— Мертвому пациенту туберкулез уже не страшен.

Кто-то хмыкнул, кто-то возмутился. Человек с бакенбардами и в пенсне побагровел и отошел, качая головой. Несколько молодых врачей одобрительно кивнули.

В этот момент из-за стола президиума снова раздался металлический звон. Председатель общества звонил в колокольчик. Потом положил его и что есть силы ударил ладонью по столу.

— Господа! Господа, прошу тишины!

Гул стал стихать, хотя и не сразу. Кто-то все еще спорил вполголоса, кто-то продолжал выяснять отношения в дальнем углу. Председатель подождал, пока установится относительная тишина, и поднял лист бумаги.

— Господа, решением правления Хирургического общества Пирогова принято следующее постановление. Для проверки и научной оценки доложенного сегодня метода экспираторной реанимации создается комиссия в составе пяти членов.

Он откашлялся и начал зачитывать:

— Председатель комиссии: действительный статский советник, заслуженный профессор хирургии, доктор медицины Семен Аркадьевич Савельев.

По залу пронесся одобрительный шепот.

— Члены комиссии: статский советник, ординарный профессор госпитальной хирургической клиники Павел Николаевич Щеглов. Коллежский советник, экстраординарный профессор оперативной хирургии Виктор Карлович фон Зандер. Надворный советник, прозектор кафедры нормальной анатомии Михаил Федорович Тихвинский. Коллежский асессор, приват-доцент кафедры физиологии Алексей Дмитриевич Орлов.

Председатель положил лист и обвел зал взглядом.

— Комиссия обязуется представить заключение правлению Общества в течение месяца. Заседание объявляю закрытым.

Заседание может и закрылось, но зал опять загудел. Разговоры вспыхнули заново.

Я протолкался к Беликову. Тот стоял чуть в стороне от основной толпы.

— Александр Павлович, кто эти люди? В комиссии?

Беликов убрал платок в карман и задумался.

— Савельев, председатель, семидесяти с лишним лет. Авторитет огромный, но человек прошлого века. Консерватор до мозга костей.

— А остальные?

— Щеглов, ненамного моложе Савельева. Блестящий хирург, но с предубеждениями. Фон Зандер, под семьдесят ему, педант, любит порядок и не любит всего нового. Это, так сказать, уважаемые старички.

Он помолчал.

— Но есть Тихвинский, анатом. Вот этот должен нам поверить. Он прозектор, он каждый день работает с трупами и прекрасно знает механику западения языка. Человек порядочный. Если мы его убедим, он будет отстаивать нашу правоту.

— А пятый? Орлов?

— Орлов, физиолог. Он близок к Павлову, это вроде и хорошо, но возникает сложность. Павловская школа, понимаете ли, признает только большие серии. Десятки экспериментов, контрольные группы, статистический анализ. А у нас что? Два опыта. Один на человеке, один на собаке. Для них это пустое место.

— И что делать?

— Разбираться, — сказал Беликов. — Ставить новые опыты. Приглашать комиссию наблюдать. Могло быть значительно хуже, Вадим Александрович. Могли просто отклонить метод и отправить нас ни с чем. А так, комиссия создана, метод на рассмотрении. Главное, собака ожила. Это видели все. Этого уже не отменить.

К нам подошел Кулагин. Возбужден, глаза блестят.

— Александр Павлович, я пойду к своим, если позволите. Здесь много моих однокурсников по академии. Все говорят, что метод великолепный.

— Оставайтесь, Петр Андреевич, — кивнул Беликов. — Только не увлекайтесь пуншем, если предложат.

Кулагин улыбнулся и скрылся в толпе.

Беликов повернулся к Веденскому.

— Ну что, пора нам, Борис Михайлович. Потихоньку уходим, пока не затянули в новые дебаты. Ни с кем сильно ругаться сейчас не стоит. Нам теперь самое главное — комиссия.

Мы двинулись к выходу, но в дверях нас перехватили двое.

Первый, невысокий, крепко сбитый человек лет сорока с обветренным лицом и подстриженными рыжеватыми усами, в темном кителе морского образца, протянул руку Беликову.

— Позвольте представиться. Лекарь Морского ведомства, титулярный советник Дмитрий Васильевич Колчин

Второй был полной противоположностью. Высокий, сутулый, с длинным худым лицом и усталыми глазами. На нем был поношенный клетчатый пиджак.

— Земский врач Александр Ильич Самойлов, — представился он, пожимая руку. — Ковровский уезд, Владимирская губерния.

— Очень приятно, господа, — сказал Беликов. — Чем могу быть полезен?

— Александр Павлович, — заговорил Колчин, — мы видели демонстрацию. Это замечательный метод. На корабле, в бою, при ранениях, при утоплениях, я могу представить десятки ситуаций, когда этот прием сохранит жизнь.

Самойлов энергично закивал.

— Верно. Трубку можно носить с собой, не утянет.

Беликов чуть улыбнулся.

— Вот для этого мы и докладывали. Господа, позвольте вам предложить: давайте продолжим этот разговор где-нибудь за столом. Здесь не место для обстоятельного обсуждения.

Колчин оживился.

— С удовольствием. Знаю одно приличное место. Трактир Степанова на Нижегородской, извозчиком быстро. Недорого и кормят хорошо.

Мы вышли на улицу. Вечерело. Воздух был сырой и холодный, но после душного зала это было облегчением. Беликов поднял руку, подзывая извозчика. Подъехала пролетка.

— Нижегородская, трактир Степанова, — сказал Колчин кучеру.

Уселись впятером. Пролетка загрохотала по мостовой.

Трактир Степанова занимал первый этаж углового дома. Внутри было чисто, пахло щами и жареной рыбой. Публика была простая, но приличная: мелкие чиновники, несколько военных. Нам отвели стол в дальнем углу. Заказали водку, селянку и расстегаи.

Когда принесли первую рюмку, Колчин поднял ее и сказал:

— За собаку. Без шуток. За Рыжика.

Выпили.

Беликов вытер губы и кивнул в мою сторону.

— Господа, я хочу вам представить. Вадим Александрович Дмитриев. Соавтор метода.

Колчин и Самойлов посмотрели на меня с интересом.

Начались разговоры. О медицине, о жизни, обо все на свете. Потом опять вернулись к медицине.

— Бюрократия, — кривился Колчин. — Задавили все бумажки. Нет жизни от них!

Самойлов кивал, поддакивая.

— У нас то же. Никто, правда, над тобой особенно не стоит, как что ты делаешь, как лечишь, никто не знает, но отчитаться изволь. А пока напишешь, пока графы на листе заполнишь, проклянешь все на свете.

Он повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, а трубки у вас есть готовые? Нам бы хотя бы по одной. Чтоб потом сделать такие же самим. Только не собачьи, а человеческие, вы уж пожалуйста не перепутайте… И прием бы нам показать на человеке… Человек — он такой, на собаку похож, но не очень. А собака, как ни странно, так часто лучше человека!

Он засмеялся. Его глаза уже немного опьянели.

— Есть всякие трубки, — я засмеялся в ответ. — Но лучше приезжайте завтра к нам в лечебницу. Я покажу прием подробно, объясню все нюансы. На пальцах это трудно.

— Непременно, — кивнул Колчин. — В котором часу?

— Да как приедете. Тверская, дом двенадцать. Городская лечебница. Скажете, по какому вопросу.

Самойлов записал адрес на салфетке огрызком карандаша.

— Приеду, — сказал он. — Я здесь до конца недели, остановился у родственников на Васильевском.

Разговор потек дальше. Колчин рассказывал о службе на флоте.

— Утопление, — говорил он, крутя в пальцах рюмку, — в мирное время это наш главный бич. Вытаскиваем