Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

человека из воды, а он уже не дышит. И начинается эта бессмысленная карусель: руки вверх, руки вниз. А толку ноль.

Самойлов кивал.

— У меня мужики тонут каждое лето. На реке, на озерах. Косари падают от солнечного удара и лежат без дыхания. Я приезжаю через полчаса, а делать нечего. Если бы этому приему научить хотя бы деревенских фельдшеров, скольких бы спасли.

— Ну от солнечного удара метод не слишком спасет, — сказал я. — Там другое. Но в целом да, будет полезно.

— Вот именно, — сказал Беликов. — Метод прост. Его может освоить любой грамотный человек за четверть часа. В этом его сила. Не нужен аппарат, не нужна операционная. Только руки и понимание анатомии.

— Знаете, что меня больше всего поразило? — сказал Колчин. — Реакция зала. Эти профессора, они же увидели, как собака ожила. Своими глазами увидели. И все равно набросились. Почему?

— Потому что если метод признают, — пожал плечами Веденский, — значит, все предыдущие десятилетия они учили неправильно. Метод Сильвестра, метод Шюллера, все их учебники, лекции, диссертации, все это окажется ошибкой. А признать ошибку для профессора тяжелее, чем для любого другого человека.

— Борис Михайлович прав, — подтвердил Беликов. — И поэтому борьба будет долгой. Комиссия, это только начало.

— Кстати, — сказал Колчин Веденскому, — а вы просто молодец. Как вы держались на кафедре, это было великолепно.

Веденский немного покраснел. Он поставил рюмку и сказал, глядя в стол:

— Благодарю вас. Но я должен быть честен. Основная заслуга в разработке метода принадлежит Вадиму Александровичу. Он первый применил этот прием в больнице, он сконструировал трубку. Я лишь изложил его идеи перед Обществом.

— Вы не «лишь изложили», — возразил я. — Вы отстояли метод против целого зала. Это дорогого стоит.

— А почему вы тогда не выступили? — спросил Колчин.

— Есть некоторые проблемы организационного плана, — сказал я. — Да и выступать я не умею, надо признать. Теряюсь, забываю слова.

— Так бывает, — согласился Самойлов. — У меня тоже один знакомый не мог выступать. А потом все исправилось, и как! К бабке сводили, она ему страх вывела. Удивительное дело! Ненаучно, а работает!

— Внушение — штука такая, — подтвердил я. — Если человек верит в то, что поможет, полдела уже готово.

Беликов поднял руку.

— Господа, давайте не расслабляться. Первый раунд мы выиграли. Доклад состоялся, демонстрация удалась. Комиссия создана — это для нас плюс на самом деле. Но борьба только начинается. Нам нужно подготовить серию экспериментов для комиссии (вопрос только, как), написать подробное описание метода, изготовить партию трубок. И все это при том, что у нас маленькая лечебница, и надо не отрываться от основной работы.

Он обвел нас взглядом.

— Хватит праздновать. Завтра за работу.

Через полчаса мы расплатились и вышли на улицу. Стемнело. Фонарщик как раз зажигал газовый фонарь на углу, бледный желтый свет разлился по мостовой.

Колчин и Самойлов попрощались, пожали всем руки и ушли пешком.

Веденский повернулся ко мне. Глаза у него блестели.

— Вадим Александрович, — сказал он, — я вам чрезвычайно благодарен. Серьезно. Сегодня мое имя прозвучало перед Хирургическим обществом Пирогова. Я, молодой ординатор маленькой городской лечебницы. Это… я даже не знаю, как выразить.

— Все хорошо, — сказал я. — Вы отлично выступили. Не уверен, что я бы справился так же хорошо.

Это была не совсем правда, выйти бы я смог, а еще бы начал с юмором отвечать на вопросы (не уверен, что это бы понравилось все той же старой профессуре (не к ночи она будь помянута), однако молодежь слушала б меня с удовольствием. Но Веденский все-таки молодец. Собрал волю в кулак и выстоял.

Беликов поднял руку. К тротуару подъехал извозчик, старик в армяке с поднятым воротником.

— На Тверскую, на Суворовский, на Кирочную, — распорядился Беликов.

Мы забрались в пролетку. Беликова высадили первым, у лечебницы, он жил рядом. Беликов вылез, коротко кивнул нам и зашагал к воротам. Потом пролетка повезла меня на Суворовский.

* * *

Описание сцены оживления Рыжика и последующие события у некоторых вызывают недоверие. Могли ли почтенные профессора, убеленные сединами академики и дворяне вести себя так несдержанно: кричать с мест, стучать тростями и освистывать докладчиков?

Исторические документы, мемуары врачей и стенограммы заседаний того времени дают однозначный ответ: могли, да еще как.

Научные общества Российской империи рубежа веков (в том числе и наше Хирургическое общество) были не тихими читальными залами, а настоящими аренами, где кипели безумные страсти. Этому способствовало несколько исторических факторов.

1. Студенческая «галерка»

Заседания крупных научных обществ, как правило, были открытыми. Задние ряды амфитеатров (галерку) традиционно занимала публика помладше: вольнослушатели, студенты Военно-медицинской академии, фельдшеры и молодые земские врачи.

Студенчество в начале 20 века было средой невероятно горячей и политизированной. Молодежь не стеснялась выражать свои эмоции прямо во время докладов. Если выступающий казался им ретроградом или излишне консервативным, галерка могла начать шикать, шаркать ногами по деревянному полу или откровенно свистеть. И наоборот: если молодой новатор бросал вызов авторитетам, галерка взрывалась ревом восторга и овациями, перекрывая голоса возмущенных профессоров.

2. Профессорский темперамент и тяжелые трости

Старые академики, генералы от медицины и тайные советники отнюдь не отличались кротостью. В сословном обществе они чувствовали себя небожителями. Если с кафедры звучало то, что ломало их устоявшуюся картину мира или нарушало эстетику старой школы, они не ждали окончания доклада, чтобы задать вопрос.

Перебивать докладчика ледяными или издевательскими репликами («Вздор-с!», «Вы путаете физиологию с уличными фокусами!») было в порядке вещей. В знак крайнего возмущения пожилые врачи, многие из которых ходили с массивными тростями, начинали ритмично бить ими в пол амфитеатра, создавая жуткий грохот. Высшей же мерой академического презрения был демонстративный уход: группа профессоров посреди доклада с шумом отодвигала стулья, громко переговаривалась и покидала зал, хлопая тяжелыми дубовыми дверями (если кто-то знает, как хлопают тяжелые дубовые двери, напишите в комментариях).

3. Наэлектризованный дух 1904 года

Нельзя забывать и об историческом фоне. Осень 1904 года — это время тяжелых поражений в Русско-японской войне и преддверие Первой русской революции. Общество было наэлектризовано до предела. Люди привыкли спорить до хрипоты везде: в ресторанах, на улицах, в прессе. Этот градус напряжения неминуемо проникал и в науку. Медицинские съезды регулярно превращались в политические митинги.

4. Председательский колокольчик не от хорошей жизни

Именно из-за постоянной угрозы хаоса главным атрибутом председателя любого научного общества был тяжелый металлический колокольчик. Председатель использовал его не для вежливого привлечения внимания, а яростно тряс им, пытаясь перекрыть крики из зала, стук тростей и свист галерки, чтобы не дать научному спору перерасти в открытую перепалку. Получалось не всегда.

А теперь, чтобы не