Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сегодня проводили только мы. Это означало, что наш номер будет единственным зрелищным моментом вечера. Все остальное, значит, представляло собой обычные устные доклады. Да тут и не слишком любили практические показы. В свое время за них освистывали даже Пирогова.

Рыжик поскуливал. Прохор курил, выпуская дым ровными кольцами. Тимофей сидел неподвижно. За дверью зазвенел колокольчик, и гул в зале стал стихать.

Заседание началось.

Через щель было видно, как один из членов президиума встал, произнес несколько фраз. Потом к кафедре поднялся первый докладчик, полный мужчина в пенсне. Достал бумаги, разложил их на кафедре и заговорил монотонным голосом. Зал слушал.

Ждать предстояло долго. Веденский стоял в самом конце программы. На закуску, так сказать. До него несколько докладов, каждый минут по двадцать-тридцать, да еще время на вопросы. Час, не меньше. Полтора как минимум.

Прохор докурил, затушил окурок о подошву сапога и бросил в жестяное ведро.

— Вадим Александрович, — сказал он. — А что с псом-то делать будут?

— Усыпят хлороформом. Покажут, как трубка работает. Потом разбудят.

— А он не помрет?

— Не должен.

Прохор помолчал.

— Жалко животину. Он-то ни в чем не виноват.

— Никто не виноват, — сказал я. — Но если это сработает, метод напечатают в журнале, и потом многие люди не будут задыхаться и умирать. Это важнее.

Прохор, подумав, кивнул.

Время тянулось. Первый доклад кончился. Зал жидко поаплодировал. Посыпались вопросы. Через войлок они звучали как далекое бормотание. Потом вышел второй докладчик, молодой, в военном мундире. Этот говорил энергично, размахивал указкой, стучал ею по доске. Студенты на галерке оживились.

Рыжик перестал скулить и лег на дно ящика, положив морду на лапы. Глаза у него были влажные, тоскливые. Он смотрел на меня через щель в досках, и мне стало не по себе. Пес не знал, что через час ему зальют в нос хлороформ и в пасть вставят латунную трубку.

Я присел на корточки и просунул руку в ящик. Погладил его по голове. Шерсть короткая, теплая. Рыжик ткнулся носом мне в ладонь.

— Все будет хорошо, уверен. — сказал я.

Собаке врать проще, чем людям.

…За дверью зазвенел колокольчик. Очередной доклад закончился.

Дверь препараторской внезапно отворилась. Вошел Беликов. Лицо спокойное, но глаза слегка суетятся.

— Через десять минут, — сказал он. — Борис Михайлович готов. Настроение в зале непонятное, доклады были скучные, народ ждет чего-нибудь живого. В прямом смысле. Чтобы напасть на него.

Он посмотрел на ящик.

— Как пес?

— Жив. Нервничает.

— Это нормально. Вадим Александрович, когда объявят доклад, внесете собаку в зал. Хлороформ и прочее готово?

— Маска, хлороформ, капельник. Все готово. А кто председатель общества? — спросил я.

— Максим Семенович Субботин, — ответил Беликов. Профессор, академик. Большой любитель асептики, кстати. Ему пятьдесят шесть лет, он еще не старый, не из этих, которые все делают по старинке. Но человек он осторожный, открытой поддержки от него ждать не надо.

Беликов поднял палец.

— А теперь к делу. Все должно быть быстро и четко. Вы даете наркоз. Веденский комментирует и работает с трубкой. Когда собака задышит, уходите обратно. Понятно?

— Понятно.

Он помедлил секунду.

— Дмитриев, если что-то пойдет не так с наркозом…

— Не пойдет, — сказал я. — Дозировку мы ведь рассчитывали вместе!

Беликов как-то непонятно сморщил лоб и вышел.

Я вытащил латунную трубку. Воздуховод блестел в газовом свете. Гладкий, аккуратно загнутый, с широким фланцем. Хорошая работа. Ровные отлично обработанные края, никаких заусенцев.

Я повертел трубку в руках. Все в порядке. Положил рядом фланелевую маску и склянку с хлороформом. Проверил, плотно ли закрыта пробка. Закрыта.

А вот и наше время подошло.

Председатель общества позвонил в колокольчик. Гул голосов в амфитеатре постепенно стих, остался лишь скрип деревянных скамей да чуть-чуть шумели студенты на верхних рядах.

Веденский поднялся, одернул сюртук и прошел к кафедре. Выглядел он напряженным. Разложив на наклонной столешнице листы, он оглядел ряды слушателей (а их тут не одна сотня человек), и начал:

— О радикальном методе восстановления дыхательной функции при глубоких асфиксиях и хлороформном синкопе.

Потом вздохнул, как перед прыжком.

— Глубокоуважаемый господин председатель! Милостивые государи, достопочтенные коллеги! Честь имею доложить вам о результатах наблюдений, кои заставляют нас в корне пересмотреть устоявшиеся догмы реаниматологии. Всем нам, господа, ежедневно приходится сталкиваться со случаями так называемой мнимой смерти. Будь то извлеченный из воды утопленник, удавленник, фабричный рабочий, пострадавший от удара электрического тока, или же больной, давший остановку дыхания на операционном столе от передозировки хлороформа. Как мы поступаем ныне? Практика предписывает нам немедленно применять методы Сильвестра, Шюллера или Говарда. Мы ритмично запрокидываем руки пациента за голову, сдавливаем ему грудную клетку, пытаясь механически сымитировать дыхательную экскурсию ребер. Но будем честны перед собой, коллеги: скольких пациентов эти пассы руками реально вернули с того света? Практика свидетельствует, что вентиляция легких при таких манипуляциях ничтожно мала и едва превышает объем мертвого пространства бронхов.

Тут в партере началось движение. Недовольное какое-то. Причем очень.

Веденский продолжал:

— Главная же беда заключается в анатомии. У пациента в бессознательном состоянии происходит фатальное западание корня языка, который наглухо перекрывает вход в гортань. И сколько бы вы ни качали руки несчастного по методу Сильвестра, вы лишь гоняете воздух в запертом горле.

— Позвольте! — в третьем ряду тучный пожилой мужчина, наверняка какой-нибудь профессор, поднялся с места. — Вы осмеливаетесь называть метод Шюллера и Сильвестра бессмысленными пассами⁈

Зал зашумел. С галерки кто-то свистнул. Веденский молчал, опершись руками о края кафедры.

— Извольте дождаться прений, — громко произнес председатель.

Профессор тяжело опустился на скамью, тем не менее по-прежнему тихонько возмущаясь.

Веденский продолжил говорить.

— Ввиду сей механической преграды, в нашей больнице был с успехом применен принципиально иной, физиологически совершенный метод. Суть его заключается в прямом нагнетании выдыхаемого спасателем воздуха непосредственно в дыхательное горло пострадавшего. Для того чтобы дыхательные пути оставались открытыми, необходима строгая триада действий: Во-первых, максимальное запрокидывание головы пациента назад. Во-вторых, выдвижение нижней челюсти вперед так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних. И в-третьих, плотное зажатие носовых ходов. Только в таком положении корень языка отрывается от задней стенки глотки, открывая прямой путь к легким. Спасатель плотно прижимается своими губами к губам пациента и производит форсированный выдох. Грудная клетка больного при этом зримо вздымается, получая объем воздуха, недостижимый ни при каких манипуляциях руками.

По залу пронесся гул.

— Что? Вы это серьезно?

Веденский отпил воды из стакана.

— Предвижу ваши справедливые возражения, милостивые государи. Прямой контакт губами с умирающим, зачастую исторгающим слизь и рвотные массы, не только эстетически отвратителен, но и несет в себе угрозу передачи инфекционных миазм. Кроме того, судорожно