Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и пускать подводы по одной. Сдадите больных доктору Баронову и сразу обратно. К утру чтобы были здесь.

— А если на мосту застрянем? — спросил рыжий.

— По одной не застрянете.

Дождь пошел, когда первая подвода выезжала на дорогу. Сначала редкий и крупный, потом гуще. Я велел укрыть лежачих рогожами с головой, оставив щель для лица. Старик что-то сказал из-под шинели, но я не расслышал.

Подводы ушли одна за другой, с промежутками, как требовал Стерлигов, хотя до моста им было еще восемь верст. Пусть привыкают. Шестеро ходячих побрели за последней, подняв воротники.

У сарая проехали двое казаков, сменившиеся с правого края. Вода текла с них ручьями. Чуть позже другая пара ушла им на смену. Шелестов, проезжая мимо, придержал коня.

— Увал за марью пропал, Вадим Александрович. В таком дожде японца и за двести шагов не разглядишь. Хоть рядом ходи.

Через час колея на дороге налилась водой и раскисла так, что лошадиные следы сразу затягивало. Брезент над ранеными провис, и с него текло. Пичугин подставил котелок под самую сильную струю, и тот наполнился за четверть часа.

Ночью из окопов приходили люди, которых днем я бы не увидел. Не раненые. Трое из второй роты пришли около полуночи, мокрые по пояс. Одного трясло так, что он не мог удержать кружку, и Пичугин поил его сам.

— В окопах вода чуть ли не по колено, ваше высокоблагородие, — сказал другой. — Котелками черпаем, а она обратно бежит. С бровки, с поля, отовсюду. Сидим, как утки.

Сушить портянки в окопе, где вода по колено, я бы и сам не взялся. Только еще двое суток в такой воде, и конец.

Я написал Корепину то немногое, что тут можно было сделать. Менять людей в окопах почаще. Набросать на дно жердей и лапника, чтобы стояли не в воде. Портянки отжимать при каждой смене. Пичугин отнес записку и вернулся весь в глине. Корепин велел передать на словах, что жерди уже кладут.

В первом часу к костру подсел Шелестов, сменившийся с правой тропы. С папахи у него текло за ворот.

— Шевелятся там, — сказал он. — Огня не жгут, а слыхать. Сучья трещат, железо брякает. Раз голоса были, по-ихнему. Сколько их, не скажу. В такой темноте разве сосчитаешь.

Позже прибежал вестовой из штаба узнать, не приносили ли раненых с левого края. Раненых не приносили. По его словам, там дружинники с поста у ивняка открыли огонь по мари. Говорили, что японцы шли гривой. Кто их видел и много ли их было, он не знал.

Целого из этих кусков не складывалось. Справа шевелятся, слева стреляли, а сколько японцев в лесу и куда они идут, знал разве что японский штаб, если и он не путался.

Между этими новостями я готовил пункт к отправке. Не потому, что ждал приказа. Просто если приказ придет, на сборы может не оказаться и получаса.

Пронина на телегу класть нельзя: каждый ухаб пришелся бы по свежим швам на кишке. Его понесут вчетвером, со сменой через каждые триста шагов. Носилки мы связали из двух жердей и пары шинелей: рукава вывернули внутрь и продели в них жерди. Запасные пришлось делать из шинелей убитых. Дружинника с грудью посадим на подводу, полусидя, на сено. Остальные лягут и сядут, кто как сможет.

Инструменты я переложил в ящик, оставив только те, что могли понадобиться ночью. Банки с мазью обернул ватой и уложил в сумку. Спирт перелил из начатой бутыли в две фляги, чтобы при случае не разбить весь сразу. Морфия оставалось уколов на двадцать, пластыря на несколько таких дней, как этот, марли на один. Брезент мы перевязали так, чтобы его можно было сдернуть одним рывком, не тревожа раненых. Котел так и стоял на огне. Без кипятка весь мой пункт не стоит ничего.

Пронина я смотрел каждый час, а в промежутках к нему подходил Пичугин. Повязка оставалась сухой. Выпускник в нижнем углу промок сукровицей, без мути и без запаха. Живот к ночи вздуло, но после такой операции кишка встает на сутки, а то и на двое, и вздутие само по себе ничего не значило. К трем пульс у него дошел до ста тридцати. Сто тридцать бывает и от потерянной крови, и от воды, которой он не получал с полудня. От начинающегося перитонита тоже, и отличить одно от другого пока было нельзя. Пить он просил не переставая.

Я снова развел в котелке физиологический раствор и прокипятил его. Трубку от кружки Эсмарха и самую толстую иглу из футляра со шприцем я бросил в котел, а саму кружку ошпарил. Потом котелок постоял в ручье, пока капля на запястье не показалась чуть теплее кожи. Раствор я ввел Пронину под кожу обоих бедер, сколько смогло уйти. Крови ему это не вернет, да и разойдется все не сразу. Но кровотечение у него остановлено, а поить его через рот пока рано. После этого я вколол еще морфия и сам смочил ему губы. Дружинник с пробитой грудью спал полусидя, и свободный край повязки на выдохе приподнимался.

Пичугин всю ночь ходил за мной и делал, что я говорил, только все медленнее. Около двух он сел у котла с черпаком в руке и уснул. Я забрал у него черпак и дал ему проспать час. Буров кормил костер под навесом из коры, таскал воду и дважды бегал с носилками к террасе. Казаки, сменившиеся с троп, ложились под телеги, не снимая мокрых сапог, а через час-полтора уходили обратно. Курочкин так и задремал с недожеванным сухарем во рту.

Сам я не ложился. Лечь я бы смог, а вот встать потом вряд ли.

В начале пятого дождь ослаб, и у края лощины стали проступать стволы берез. Тогда на увале ударило орудие. Снаряд разорвался где-то у бровки. Через минуту второй, правее. Потом третий.

Буров поднял голову от костра.

— Пристреливаются, — сказал он.

К пяти японцы били по террасе из стольких орудий, что выстрелы на увале сливались. Вчера их было явно меньше. Разрывы ходили по бровке и по лесу за ней. Полевые отвечали, но реже.

Больше всего доставалось нашей артиллерии. Место японцы нащупали верно, но часть снарядов перелетала подъем. Один разорвался на склоне лощины, шагах в ста от сарая. Шрапнель лопнула над ручьем, и пули застучали по корью на крыше. Лошадь у второй подводы вскинулась и повалилась на бок: пуля ударила ей в шею. Возчик сидел рядом на земле и держал ее