Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Тот смутился и заулыбался.

У себя в комнате Баронов сел за стол и придвинул опись.

— Вот что у меня есть. Бинты, вата, корпия, сулема, карболка, немного йодоформа. Инструмент на одного хирурга. Морфия на месяц мирной жизни. А телеграмма требует готовить лазарет на сотни раненых. Из чего, не сказано.

Я положил рядом свой список. Мазь, зеленка, пластырь, марля и йодоформная марля, спирт, марганцовка, пакеты с солью, содой и сахаром, морфий, кокаин, шелк, кетгут, иглы, кружки Эсмарха и прочее.

Баронов прочел до конца, потом посмотрел на меня.

— Это мне?

— Лазарету. Остальное в отряды.

— Я два года пишу в Хабаровск про перевязочный материал, — сказал он. — Мне отвечают, что ассигнования исчерпаны.

— Здесь не исчерпаны.

Он помолчал.

— Вадим Александрович. Чего вы от меня хотите? Только прямо.

— Чтобы через три дня в каждом отряде был человек, который знает, что делать с раной. Первый раз покажу я. Дальше будете учить вы. Я здесь ненадолго.

— Это я могу, — согласился Баронов.

К вечеру в штабе собрались все. Быкова звать не стали: он остался в Найбучи, уводить его от людей незачем.

Лейтенант Максимов пришел первым. Лет тридцати, загорелый, быстрый, в морском кителе, вычищенном так, будто вокруг не каторжный остров, а Кронштадт. Двое его матросов остались у крыльца, в белых форменках, на лентах бескозырок золотом стояло «Новик». Подтянутые, неподвижные. После дружинников в Найбучи они выглядели почти гвардией.

Штабс-капитан Гротто-Слепиковский оказался худым, остроносым, с подкрученными усами. Говорил он скороговоркой и все время что-то чертил пальцем по скатерти. Капитан Полуботко, с тяжелыми веками и серым лицом, сел с краю и так и просидел до конца, не снимая рук с колен. Штабс-капитан Даирский приехал последним, прямо с дороги, из долины Лютоги, в пыли по пояс. Смуглый, черноусый, спокойный. Коротко извинился за опоздание и сел у окна.

Баронов явился с описью под мышкой. Стерлигов сел у стола и положил сумку перед собой. Мы с Ракитиным и Стрижаком сели напротив, Бочкарев встал у двери.

Арцишевский не вставал.

— Господа, говорить буду коротко, вы все это знаете и без меня. Берег мы не удержим. У японцев дивизия, а может, и больше, и флот. У нас то, что у нас есть. Если они войдут в Аниву, батареи бьют по транспортам и по шлюпкам, пока могут. Потом пушки взрываем, склады жжем и уходим в тайгу. Каждый отряд в свой район, к своим складам. Пушек у нас, если считать с морскими, десять. Пулеметов три здесь и один у Бронислава Владиславовича. Для острова немало. Для дивизии ничто. Бить, где можно, и уходить. Держаться, сколько получится. А дальше как получится.

Он помолчал.

— Если кто думает иначе, говорите сейчас.

Иначе никто не думал. Или думал, но не сказал.

— Батарею я им даром не отдам, — сказал Максимов. — Снарядов к большим пушкам у меня на один хороший бой. Отстреляю, взорву и уйду с людьми. Матросы и на земле воевать умеют.

— А связь? — спросил Полуботко. — Если провод порвут и конного перехватят, кто прикажет отходить?

— Никто, — сказал Арцишевский. — Вы сами и прикажете.

Полуботко ничего не ответил и посмотрел в стол.

— В Маньчжурии нас учили держать позицию, — сказал Даирский. — Здесь надо учиться с нее уходить. Мои уходят по тревоге за десять минут.

— Мои так же, — сказал Гротто-Слепиковский.

Кто-то невесело засмеялся. Арцишевский не улыбнулся, но кивнул.

Ракитин коротко рассказал про японцев на тракте. Слушали его даже внимательнее, чем Арцишевского. Японская партия, которая высаживается ночью с лодок и неделями ходит по острову, могла выйти к любому из них.

Потом очередь дошла до меня.

— Раненых с юга вывезти будет некуда, — сказал я. — Значит, лечить там, где ранило, и нести с собой. В каждом отряде должен быть человек с сумкой, который знает, что в ней лежит. Санитаров доктор Баронов назначил, завтра начнем учить. Мазь, перевязку, новые средства для лечения, пластырь, спирт и прочее получит каждый отряд. Если вкратце: огнестрельные раны не зашивать. Жгут накладывать с запиской, в котором часу наложен. Воду кипятить. Портянки сушить каждый вечер. Если за этим не смотреть, понос и стертые ноги положат у вас больше людей, чем японцы.

— Сушить портянки, когда японец на пятки наступает? — спросил Полуботко.

— Тогда особенно, — сказал Даирский, не глядя на него.

Стрижак рассказал про трубы так, как умел: с удовольствием и показывая руками. Бочкарев сказал про мины мало, но все по делу. Максимов сразу спросил, сколько дадут на берег, и, услышав ответ, сказал, что с «Новика» у него остались минеры, им долго объяснять не придется.

— Выдавать будете под расписку? — спросил Стерлигов.

— Под расписку, — сказал я. — В Александровске есть человек, который заведет на эти расписки отдельную книгу и будет счастлив.

— Завтра в шесть на стрельбище, — сказал Арцишевский. — Все.

Расходились шумно. Ракитин задержался у стола и, пока Арцишевский складывал карту, спросил, кто в Корсакове знал, что мы идем.

— Все, кому положено, — сказал Арцишевский. — И, полагаю, многие, кому не положено.

— Благодарю, — сказал Ракитин.

Стрельбище устроили за постом, в распадке, где пули уходили в склон. С шести утра там стояли матросы, солдаты резервного батальона и дружинники из всех отрядов, которых начальники привели с собой. Матросы в форменках, солдаты с трехлинейками, дружинники в халатах и высоких шапках с крестами, с берданками. Рядом они смотрелись так, будто их собрали из трех разных войн.

Прицелы Бочкарев ставил на месте, по десятку на отряд. Максимов выпросил для своих еще шесть и получил. Стреляли с четырехсот шагов. Матросы клали пули кучно, и Стрижак, понаблюдав, сказал, что стрелки добрые, хоть и на воде выросли. Даирский сам отстрелял пять патронов, все в доску, и молча отдал винтовку своему лучшему стрелку.

Трубы Стрижак раздавал неохотно и каждую провожал глазами. Гротто-Слепиковский выпустил из нагана с трубой два патрона, послушал тишину и засмеялся. Потом спросил, нельзя ли такую же сделать на его пулемет.

— Нельзя, — сказал я.

— Жаль, — искренне сказал он.

Мины Бочкарев выдавал по описи и с каждого начальника брал подпись. Минеры Максимова поняли его с полуслова. Дружинным саперам он объяснял дольше и не отпускал никого, пока не убедился, что поняли.

Медицинский запас Нестеров еще с вечера разложил по ящикам, на каждый отряд свой, и банки с мазью я пересчитал сам. Санитаров Баронов собрал во дворе лазарета, двадцать с лишним человек. Я показывал, Баронов повторял за мной, Жарков и Нестеров ходили между санитарами и поправляли им руки. То же, что в Найбучи: жгут и время на записке, мазь