Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

только в промытую рану, зеленка по краям, пакет на кружку кипятка. Здесь, правда, умели писать, и кресты на воске резать не пришлось.

Даже Полуботко, хмурый с самого утра, взял прицел, долго вертел и спросил, что с ним будет в дождь.

— Ничего, — сказал Бочкарев. — Если не ломать.

Полуботко хмыкнул и прицел не отдал.

Арцишевский простоял на стрельбище до конца, ничего не сказал и ушел первым. Стерлигов потом говорил мне, что таким довольным не видел его с весны.

Ракитина все утро не было. Он пришел только к полудню, вместе со Стерлиговым, отвел нас со Стрижаком к штабелю пустых ящиков и сел на нижний.

— У меня из головы не идет Ямада, — сказал он.

— Им сказали: большой обоз, с лошадьми и грузом, при нем доктор. И послали четырнадцать человек. Против санитарного обоза с пятью солдатами конвоя этого хватило бы с лихвой.

— Состав команды мы получили из Александровска шифром, — сказал Стерлигов. — Я сам расшифровывал. Двадцать человек, из них десять казаков.

— Значит, японцы знали то, что было в телеграмме Ляпунова, — сказал я.

— Да. А телеграмму первым читает тот, кто ее принимает. Потом рассыльный, писарь, адресат. Только знать мало, надо еще успеть передать. Посчитайте назад от засады. Шесть ночей шли, двое суток сидели. Выходит, их высадили чуть ли не на другой день после того, как губернатор отбил телеграмму. Значит, партия ждала на судне готовая, а новость дошла до японцев в ту же ночь или в следующую.

— И как им передали? — спросил Стрижак. — Сплавали?

— Беспроволочный телеграф отпадает. Мачта в несколько сажен, аппарат, батареи. В Корсакове это заметили бы с любой крыши, хоть даже в лесу будет. Лодку на берегу увидят посты. Остается огонь. Ночью, с берега, на судно в заливе.

— Посты у меня стоят по всему берегу, — сказал Стерлигов.

— Не по всему, Борис Андреевич. Вы мне утром сами показали.

Передовые посты были по его части. Он достал из сумки карту и развернул ее на ящике. Посты стояли на мысах, к востоку и к западу от Корсакова, где по двое, где по трое, при каждом конный для связи.

— Да. Почти все видно, но сплошь берег не закрыт, — сказал он. — Людей нет. Я это знаю и ничего не могу с этим сделать.

— Тот, кого мы ищем, живет здесь, — сказал Ракитин. — На сутки он уйти не может, его хватятся. Значит, должен обернуться за ночь. Получается, несколько верст в одну сторону, не больше. В этих пределах место, откуда огонь видно с моря и не видно ни с одного поста, одно.

Он положил палец на карту. К западу от поста, за вторым мысом, берег уходил дугой.

— Туда и пойдем. Глянем. Сейчас, пока светло.

До поста на втором мысу доехали верхом, по береговой дороге, за час с небольшим. На камнях над обрывом сидели солдат и двое дружинников, рядом паслась оседланная лошадь. Солдат доложил Стерлигову, что за ночь ничего не видели. Лошадей мы оставили им.

Дальше дороги не было. Внизу, под обрывом, галька, камни, выброшенные морем бревна. Наверху сплошной бамбучник, жесткий, выше пояса.

Тропу Стрижак нашел через полверсты, раньше Стерлигова, хотя берег знал Стерлигов, а не он. Узкая, в один след, со сломанными стеблями по краям, где свежими, где уже пожелтевшими. Она тянулась по склону и обходила пост стороной.

— Ходят, — сказал Стрижак. — Один. Не каждый день, но ходят. Точнее, один. И пост обходит, хитрый.

Через версту тропа спустилась в ложбину с ручьем. Глина там оказалась рыжей и липкой, нога уходила в нее по щиколотку. У воды на глине отпечатался сапог. Стрижак присел над ним.

— Не казенный. Каблук узкий, с подковкой. Городской сапог. И человек длинный, шаг широкий.

Ракитин смерил след карандашом, записал в книжку и посмотрел на часы.

Минут через сорок тропа вывела к обрыву над маленькой бухтой и по расщелине пошла вниз. На середине спуска открывался уступ, площадка шагов в пять. С трех сторон ее закрывали скала и кусты, открытой оставалась только сторона к морю.

На площадке нашлось кострище. Круг из закопченных камней, в нем зола, слежавшаяся в несколько слоев, сверху прибитая дождем корка. Жгли здесь не раз. Под скалой лежала охапка сухого плавника, переложенная берестой и укрытая сверху травой, чтобы не намокла. У большого камня, на котором удобно сидеть, валялись окурки.

Ракитин поднял один двумя пальцами. Папироса, картонная гильза, выкурена до половины.

— Каторжный папирос не курит, — сказал Стрижак. — Солдат тоже. Махорку в газету крутят.

— А дрова приготовлены на следующий раз, — сказал я.

— Значит, следующий раз будет, — сказал Ракитин.

Внизу из гальки торчали гнилые доски, остатки навеса, рядом заросшие травой ямы.

— Японская рыбалка, — сказал Стерлигов. — До войны тут стояла их артель. Место им известное.

— Тогда и искать им ничего не надо, — сказал Ракитин.

Я спустился к воде и обернулся. Отсюда площадку было видно целиком. С тропы над обрывом, по которой мы пришли, ее закрывала скала. Мысы по обе стороны выдавались в море и заслоняли бухту от постов.

— С моря ночью такой огонь видно за много верст, — сказал Стерлигов. — Если ясно.

Стрижак оглядел скалу, кусты, расщелину.

— Так давайте тут и сядем. Придет, возьмем.

— Придет, — сказал Ракитин. — А когда? Через три дня? Через неделю? Если ходить сюда каждую ночь, на посту заметят. И кто ему скажет, что пора идти? Разве что новую телеграмму…

— Точно! — чуть ли не одновременно согласились мы.

Ракитин велел ничего не трогать. Окурок, который поднял, завернул в бумагу и спрятал, остальное оставил, как лежало. Уходили мы по камням, чтобы не натоптать.

Обратно Ракитин шел молча и все поглядывал на часы. На посту, садясь в седло, он сказал, что пешком, ночью, по этой тропе отсюда до Корсакова выйдет часа три. Туда и обратно как раз на всю ночь.

В штаб мы вернулись к семи. Ракитин бросил фуражку на стол, сел и спросил Стерлигова:

— Сколько у вас людей на телеграфе?

— Трое. Дежурят сутками, сменяются вечером, в девять.

— Кто?

— Ремизов, Герасим Гордеевич, старший. Ему под шестьдесят. Ступин, молодой, второй год здесь, женат, двое детей. И Лузгин.

— Спросите Баронова, — сказал я. — Он их всех лечит.

Баронова привели через четверть часа. Ракитин расспрашивал его о здоровье всех троих так, будто собирал сведения для страхового общества. Баронов отвечал и ничему не удивлялся.

— Ремизов? Сердце. К вечеру ноги отекают так, что сапоги не лезут, ходит в калошах на шерстяной носок. До церкви поднимается с двумя остановками. Двенадцать верст ночью? Он