Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сказал дружинник, глянув на него. — Разводящий придет, он и решит.

Говорил он без дерзости и без робости. Не оборачиваясь, крикнул в кусты, чтобы звали унтера. Там зашуршало, и кто-то побежал по тропе к селению.

Ракитин придержал коня.

— Правильно делает, — сказал он вполголоса.

— Каторжный, а полковника на дороге держит, — сказал Стрижак. Злости в его голосе не было, скорее любопытство.

Разводящий пришел минут через пять. Унтер из бывших солдат, это было видно по походке. Бумагу Ляпунова, которую я ему подал, он прочел от первой строки до печати и только тогда вернул.

— Ждут вас, ваше высокоблагородие. Знаем, что идете. Прошу за мной.

Капитан Быков встретил нас у первых изб.

Ему было лет сорок. Невысокий, сухой, в пехотном кителе, выгоревшем на плечах почти добела. Погоны с одним просветом, без звездочек. Лицо темное от ветра, нос облупился, светлые усы выгорели до цвета соломы. На шашке висел красный аннинский темляк.

— Капитан Быков.

— Телеграмма о вас пришла давно, — сказал он. — Фураж приготовлен, людей накормим. Раненые в команде есть?

— Нет, — ответил я. — Есть пленный японец.

Быков поднял брови, но расспрашивать не стал.

— Японец подождет. Сперва лошади.

И, не повышая голоса, бросил через плечо:

— Мокеев! Вьючных на коновязь, с краю, отдельно от наших. Груз под второй навес. К грузу часового.

Унтер побежал исполнять. Быков снова смотрел на нас, будто и не отворачивался.

— Пойдемте. Покажу, как живем.

Найбучи оказалось селением в два десятка изб у самого устья реки. Казенный склад, почтовая станция, телеграфные столбы вдоль тракта. У воды стояли длинные дощатые сараи с просевшими крышами. Японские, объяснил Быков, в них солили рыбу. До войны такая артель сидела почти на каждой речке. Весной прошлого года японцы уехали, а сараи остались.

Лагерь стоял за избами, на сухой террасе над рекой. Три больших навеса из жердей, крытых корьем. Землянки в склоне, а где на землянки не хватило рук, шалаши. Кухня с двумя котлами. Патроны держали в погребе под бывшей засолочной, у входа стоял часовой. Ящики с сухарями сложили под навесом и накрыли брезентом, и штабель был ниже, чем я ожидал.

— Часть уже в тайге, — сказал Быков, перехватив мой взгляд. — Три склада по долине. Сухари, соль, патроны. Если придется уходить, уходить надо налегке.

От лагеря в лес вело несколько троп, натоптанных до голой земли. Лошади, голов двенадцать, стояли отдельно, ниже по реке. Конных у Быкова было десять человек, они ходили разъездами по долине и по берегу. Пушек не было, пулеметов тоже. Были винтовки, конный десяток и тайга.

— А моряки с «Новика»? — спросил я. — Пулевич говорил, что они у вас.

— Были у меня. На прошлой неделе ушли в Корсаков, к своим пушкам.

Люди выглядели пестрее лагеря. Халаты одни носили казенные, еще крепкие, другие старые и латаные, вылинявшие так, что серыми их можно было назвать только из вежливости. Кто-то был в бушлате, кто-то натянул поверх халата меховую безрукавку. Шапки с крестами носили не все. Бороды отпускал и стригся каждый как хотел. Вещевые и сухарные мешки, лопаты и топоры висели на столбах навесов.

У первого навеса дружинник сидел на корточках у костра, зажав берданку между колен, и пек на прутике рыбину. Двое у землянки громко спорили со своим старшим. Тот дослушал, сказал одно короткое слово, и спор кончился. Под навесом с сухарями курили. Регулярный солдат получил бы за такое наряд, а может, и что похуже.

Возле крайней избы рослый детина, голый по пояс, чистил берданку. Руки и грудь у него были синие от наколок: кресты, якорь, какая-то женщина с рыбьим хвостом. На поясе висел нож в самодельных ножнах, длиной почти в локоть.

Проходивший мимо пожилой дружинник снял шапку и спросил Быкова, подвезут ли к субботе табак.

— Подвезут, Евсеич, если в Корсакове не скурят.

Евсеич удовлетворенно кивнул и пошел дальше.

Стрижак шел рядом и смотрел по сторонам. Лицо у него было весьма удивленное.

— Это у вас солдаты? — спросил он наконец.

— Нет, — сказал Быков.

— А кто?

— Пока дружинники.

— И как они в бою?

— Там посмотрим. Пока неизвестно!

Стрижак хмыкнул. Ответ ему, кажется, понравился больше, чем если бы Быков начал хвалиться.

Я тоже смотрел. Врачу в чужом лагере первым делом положено найти, к чему придраться. Воду для котлов брали выше лагеря, отхожие ямы вырыли ниже, за коновязью. Костры горели в ямах, с подветренной стороны от навесов. Под каждым навесом стояли козлы с винтовками, и на жерди над ними углем был выведен номер десятка. Часовые торчали там, где им положено.

— Кто они у вас? — спросил Ракитин.

— Разные. Больше всего каторжных, с зачетом. Поселенцы. Свободные есть, охотники с речек. Отставные солдаты, этих мало, они у меня старшими.

Быков поправил шашку.

— Когда я их в марте принимал, командовал ими помощник смотрителя. Строем к обеду он их ходить научил. Остальному нет.

— А вы?

— А я учил остальному. Строем в тайге не ходят.

Мы дошли до конца лагеря и повернули обратно.

— Где у вас врач? — спросил я.

— Нету.

— Фельдшер?

— Тоже нету.

— На двести человек?

— На двести двадцать.

— В Александровске мне называли полтораста.

— По спискам полтораста. Остальные пришли сами. Кормить их тоже никто не обещал. Кормлю.

— И кто у вас лечит?

Быков показал подбородком на крайнюю землянку. У входа на чурбаке сидел пожилой дружинник и полоскал в тазу бинты.

— Пахомыч. Шесть лет служителем при корсаковском лазарете.

Я молчал секунд пять.

— Прекрасно, — сказал я.

Пахомыч поднялся нам навстречу и вытер руки о холстину. Было ему под шестьдесят. Сутулый, с седой бородой клином и светлыми, глубоко сидящими глазами. Рукава халата закатаны выше локтей.

— Больные есть? — спросил я.

— Один лежачий, ваше высокоблагородие. Остальные ходячие, по мелочи.

— Показывай лежачего.

Землянка у него была чистая. Пол выметен, нары застелены сеном и холстом. На полке стояли банки, чайник и полбутылки карболки, которую Пахомыч выпросил в Корсакове и строго берег.

На нарах у стены лежал дружинник лет тридцати, крупный, бородатый, с красным потным лицом. Правая нога была обмотана тряпками от колена до щиколотки и лежала на свернутой шинели. Он посмотрел на меня мутными глазами и попробовал сесть.

— Лежи, — сказал Быков. — Это Лызлов. Рубил жерди на складе, четыре дня назад. Топор с сучка сорвался.

Я потрогал Лызлову лоб, потом взял пульс. Жар, и сильный. Сто десять.

— Знобит?

— Ночью трясло, — сказал он. — Зубами стучал.

Я размотал тряпки. Голень от колена вниз отекла и лоснилась. По передней поверхности, на ладонь ниже колена, шла рана сантиметров