Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

помилование нам будет? Если сложим?

— Не знаю.

— Как это не знаете?

— Я врач. Сроки не отменяю.

— Тогда чего пришел?

— Чтобы никто сегодня больше не умер. И чтобы спросить того, кто может решить остальное.

— Это кто ж такой?

— Он у опушки. Сейчас позову.

Я вышел на крыльцо. Во дворе стало тише, чем было, когда я входил: про пленного уже узнали в казармах. Я крикнул, и через минуту от опушки отделился Ракитин и пошел через тракт к воротам.

Он явно ждал, что придет его время и успел переодеться. Теперь на нем был китель с серебряными полковничьими погонами и фуражка. Шел он важно, не торопясь.

Во дворе на него смотрели все. На Ракитина смотрели, как на привидение. Полковник!

У крыльца я в нескольких словах рассказал ему, что услышал.

В горнице Ракитин снял фуражку, поздоровался со всеми сразу и ни с кем в отдельности и сел на лавку напротив Шмакова.

— Полковник Отдельного корпуса жандармов Ракитин, — сказал он. — К тюремному ведомству отношения не имею. Господину Лихачеву не подчиняюсь, он мне тоже. Я правильно понял доктора? Если за сегодняшний день вам не прибавят срока, многие выйдут и сложат оружие?

— Да, — ответил Короваев.

Шмаков промолчал.

— В Тихменевском есть телеграф, — сказал Ракитин. — Я могу телеграфировать губернатору напрямую, сегодня же. Что он ответит, не знаю, и обещать за него не буду. Но спрошу так, чтобы ответ был ясный. Без «впоследствии» и «по рассмотрении».

— А мы пока?

— А вы пока ждете. И никого не трогаете.

Шмаков посмотрел на Короваева, потом на своих у окон.

— Подождем. Только баба, мужики и малой при нас останутся. Чтобы вы там, пока ждете, не передумали.

— Договорились, — сказал Ракитин.

Перед уходом я еще раз посмотрел повязку Короваева. Она держалась, только чуть промокла сзади.

— Если ответ придет такой, как вы хотите, — сказал я негромко, — выйдете?

Он долго смотрел на меня снизу.

— Выйду. И людей выведу.

До почты мы шли по тракту через весь пост. Улица была пустая, в окнах изб мелькали лица и пропадали. На крыльце почтово-телеграфной конторы сидели трое солдат Зуева с винтовками на коленях и вскочили, когда мы подошли.

Телеграфист, немолодой чиновник с пушистыми усами, в форменной тужурке и черных нарукавниках, поднялся из-за аппарата.

— Линия есть? — спросил Ракитин с порога.

— С утра была, ваше высокоблагородие. Сейчас проверю.

Он постучал ключом, подождал, постучал еще. Аппарат ответил дробью, и из него поползла узкая бумажная лента. Телеграфист пропустил ее между пальцами.

— Рыковское отвечает. Линия есть.

Ракитин выдохнул. Только теперь я понял, чего он боялся всю дорогу через пост. Проволока шла вдоль просеки, и чинили ее, между прочим, сами бунтовщики.

Он сел за стол, взял бланк и стал писать, почти не останавливаясь. Перечитал, вычеркнул два слова и подал мне.

«Срочная, служебная. Александровский пост, военному губернатору. В Тихменевском вооруженный беспорядок рабочей партии ссыльнокаторжных, начат утром. Убит надзиратель, ранены надзиратель и нижний чин. При попытке прорыва в тайгу убито четверо арестантов, ранено трое. Заложниками удерживаются заведующий работами, его жена, сын восьми лет, писарь, раненый надзиратель, всего пять. Дочь заведующего освобождена. Большинство участников готово сложить оружие и вернуться под надзор при условии, что за самый факт участия новый срок назначен не будет. Убийство и ранения чинов администрации полагаю расследовать отдельно, в отношении каждого виновного, не силами местной администрации. Прошу указаний срочно. Полковник Ракитин».

Телеграфист сел к ключу.

Ждать пришлось долго.

Я вернулся к своим раненым. Жарков перенес обоих с опушки в пустую избу поселенца, хозяева которой при первых выстрелах убежали к лавкам. Парень с пробитым бедром спал. Предплечье второго я развязал на столе, при хорошем свете, и вычистил рану от мелких осколков кости. Потом уложил руку в шину уже как следует, на двух узких досках, выстланных ватой. Пальцы у него были теплые. Руку, может быть, и сохраним. Солдату с разбитой головой я зашил кожу, четыре шва.

Соню я нашел на почте. Жена телеграфиста усадила ее в задней комнате, напоила чаем и накрыла платком. Девочка держала чашку двумя руками и не пила.

— Тебя трогали?

— Нет. — Она подумала. — Папу ударили. Утром, когда пришли. По лицу.

— А Петю?

— Петя не плачет, — сказала она. — Он вообще не плачет, он злой. Он одному нарочно на ногу наступил.

Я хмыкнул.

— Шмаков сказал папе, — продолжала она тем же голосом, — что если солдаты пойдут, то первым будет Петя. Папа после этого больше ничего не говорил.

Жена телеграфиста перекрестилась.

Стрижак стоял на опушке. Мой пояс с кольтом так и висел у него на плече.

— Сидим, как на именинах, — сказал он. — Гости в доме, а мы под окнами.

Ракитин ждал меня на крыльце почты.

— Что ответит Ляпунов? — спросил я.

— Ляпунов юрист. Он ответит так, чтобы потом никто не мог сказать, что он обещал больше, чем имел право. Думаю, согласится. Только слова «помилование» в его ответе не ищите.

— А тем, кто в доме?

Ракитин помолчал.

— Тем, кто в доме, его ответ ничего не даст. Кто стрелял в Кондратьева, кто бил Сапожкова, тот и так знает, что отвечать придется.

— Тогда зачем им ждать?

— Затем, что сорок во дворе ждут. Без этих сорока Шмаков в доме теряет силу. Он это понимает лучше нас с вами.

Ответ пришел через пару часов.

Аппарат застучал, и лента поползла у телеграфиста между пальцами. Он переписывал, шевеля усами, потом встал и подал бланк Ракитину. Ракитин прочел и перечитал.

…Читал он во дворе партии, с крыльца канцелярии. С этого крыльца был виден и двор с казармами, и дом заведующего за огородом. Люди сбились внизу плотно, задние тянули шеи. В доме открыли окна.

— Тихменевский, полковнику Ракитину, — читал Ракитин.

Говорил он негромко, но слышно было в каждом углу двора.

— Объявить. Лицам, которые немедленно освободят всех задержанных, сдадут оружие и вернутся под надзор, отдельного преследования за участие в беспорядке не возбуждать. Убийство, огнестрельные ранения и иные тяжкие преступления расследовать в отношении каждого виновного персонально. Настоящее распоряжение делается в порядке чрезвычайной меры для прекращения беспорядка. Военный губернатор Ляпунов.

Он опустил бланк. Во дворе молчали. Слова были знакомые, а понять, что из них следует, не мог почти никто. Отдельного преследования. Не возбуждать. Персонально. Так в конторе читают приговоры.

— Андрей Платонович, — сказал я. — А теперь то же самое, только простыми словами.

Ракитин посмотрел на меня и кивнул.

— Кто просто участвовал в бунте и сейчас сложит оружие, нового срока за сегодняшний день не получит.

— А кто стрелял? —