Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

крикнули из толпы.

— За конкретный выстрел будет разбирательство.

Двор загудел. Задние спрашивали передних, передние оборачивались и объясняли. Кто-то коротко засмеялся. Кто-то сказал громко: «Врут». На него зашикали.

Я смотрел на дом заведующего. Там, за окнами, тоже говорили, и громко. Потом голоса стихли, и на крыльцо вышел Короваев.

Вышел сам, медленно, держась здоровой рукой за косяк. Вставать ему было рано. Правая рука висела на косынке с красными петухами. Лицо было белое, но стоял он прямо. За ним в дверях показался Шмаков.

— Федор, — сказал Шмаков. Он говорил негромко, но во дворе было тихо, и слышали все.

— Не дури. Пошли с нами. В тайгу уйдем, тебя поведем, если сам не сможешь. Ты ж знаешь, чего эта бумажка стоит.

Короваев постоял, глядя во двор, на людей, на крыльцо канцелярии, на меня.

— Я доктору слово дал, — сказал он.

Он отпустил косяк и пошел по ступенькам вниз, через огород, к воротам двора. Шел тяжело, раз остановился и постоял. Из дома за ним никто не вышел. Шмаков смотрел ему в спину и молчал.

Во дворе перед ним расступились. Короваев дошел до середины и остановился.

— Слышали? — сказал он. — Кладите. Будет.

Первым бросил топор пожилой бородатый мужик, тот, что снимал передо мной шапку. Топор глухо стукнул о землю. За ним второй. Люди клали топоры, ножи и отходили к стене казармы. Солдаты Зуева вошли во двор с винтовками наперевес и встали у ворот, но на них уже никто не смотрел.

Ракитин потом пересчитал: тридцать пять человек. Их досмотрели и заперли в казарме.

В доме остались двенадцать. Шмаков, рябой, тощий, Пестов и еще восемь. Это они стреляли утром, били надзирателей и брали караулку. Им губернаторская телеграмма почти ничего не давала. За Кондратьева кого-то из них повесят, а остальным и без бунта хватит за все прочее.

У них остались четыре берданки, два револьвера и пятеро заложников, из них один малолетний.

Через полчаса Шмаков вышел на крыльцо дома. Без револьвера, руки на виду.

— Полковник! — крикнул он. — Разговор есть. И доктора зови.

Мы подошли к плетню огорода, шагов на двадцать от крыльца. Стрижак пошел с нами, хотя его никто не звал.

— Вот что, — сказал Шмаков. — Сидеть нам тут нечего. Ночью вы нас все одно возьмете, я не дурак. Мы уйдем. А чтобы вам не захотелось стрелять в спину, возьмем с собой гостей. Только не этих.

Он кивнул за спину, на дом.

— С бабой да мальцом по тайге далеко не уйдешь. Надзиратель на ногах не стоит, писарь трясется, от заведующего толку как от козла молока. А вы пойдете сами и быстро. Доктор нам в тайге пригодится, народ у нас битый. А полковник…

Он улыбнулся.

— Пока полковник при нас, стрелять в нас никто не станет.

— Поподробнее, — сказал Ракитин.

— Пятерых отпускаем сразу, как вы к нам перейдете. Пятнадцать верст вы идете с нами. Там отпускаем, ступайте куда хотите. А до тех пор за нами никто не ходит, ни казаки, ни солдаты. Увижу погоню, сами понимаете.

— Нет, — сказал Стрижак.

— Тебя, ваше благородие, не спрашивают.

Стрижак шагнул к плетню, и я придержал его за рукав черкески.

Я прикидывал. Пятнадцать верст по тайге. Женщина с мальчиком выдохнутся через два часа, и Шмакову придется с ними что-то решать, а решать он будет быстро. Сапожков с сотрясением упадет на первой версте. Если отказать, ночью будет штурм, и в доме останется восьмилетний мальчишка. Если согласиться… В общем, план плохой, но другого не было.

— Я согласен, — сказал Ракитин.

— Я тоже.

Стрижак развернулся ко мне всем телом.

— Да вы оба сдурели, — сказал он на ухо.

— Вадим Александрович. За тобой японцы с книжкой ходят. Портрет у них, рост, лицо. А ты сам к душегубам в мешок лезешь. На пятнадцать верст. И кто их считать будет, эти версты? Шмаков?

— Матвей Кузьмич, — сказал Ракитин. — Если ночью пойдем на штурм, кого в доме убьют первым?

Стрижак не ответил.

— Вот, — сказал Ракитин и повернулся к Шмакову. — Повторю, чтобы не было разночтений. Пятнадцать верст. Там мы уходим. До этого вас никто не преследует. Так?

— Так.

— И все пятеро выходят сразу. При нас.

— Сказал же.

Ракитин отстегнул кобуру с маузером и отдал Стрижаку. Подумал и полез во внутренний карман кителя.

— И это сбереги.

Он протянул записную книжку японского старшего. Стрижак сунул ее за пазуху не глядя.

Мое оружие и так было у Стрижака. Я взял только сумку.

Обмен вышел быстрый и некрасивый. Первым из дома вывели Лихачева. Лет сорока пяти, с бакенбардами, в форменном сюртуке, на котором не осталось ни одной пуговицы, под глазом наливался синяк. За ним вышла жена с мальчиком на руках. Мальчик был белобрысый, круглоголовый и на берданки смотрел с большим интересом. Последним писарь Окунев, молодой, в очках, вел под руку Сапожкова, и тот ступал осторожно, как по льду.

Мы с Ракитиным пошли им навстречу и разминулись посреди огорода. Лихачев на ходу что-то говорил мне, кажется, благодарил, но я ничего не разобрал. Жена заведующего не сказала ничего, только прижала сына крепче.

На крыльце Ракитин обернулся к Стрижаку, стоявшему у плетня.

— Пятнадцать, — сказал он.

— Считать умею.

Мы ушли задами, через огороды, прямо в лес. Двенадцать человек с четырьмя берданками, двумя револьверами, топором и мешками хлеба и сала из кладовой заведующего. И мы двое. Руки нам связывать не стали: по тайге со связанными руками далеко не пройдешь. Шмаков шел впереди, рябой с берданкой за мной.

С опушки я оглянулся. Стрижак стоял у плетня, где мы его оставили, и казаки рядом.

Первые часы все выглядело почти прилично.

Шли звериной тропой, сначала по склону, потом вдоль ручья, все время забирая к югу. Шмаков тропу знал или делал вид, что знает. Под ногами мох, корни, валежник, местами вода по щиколотку. Гнус поднялся сразу, как только мы вошли под деревья, висел над каждым и лез в глаза, в уши, за ворот. Каторжники давили его на шее ладонями и ругались. Я тоже.

Ракитин шел рядом со мной и разговаривал.

Я не сразу понял, что он делает. Казалось, он болтает от скуки. Спросил у тощего, откуда тот родом, и тощий, помявшись, ответил: из-под Ржева, а зовут Харитоном. Спросил у Пестова, давно ли тот на острове. Спросил у пожилого, который хромал позади, что у него с ногой. Отвечали сначала нехотя, потом все охотнее. Человеку, которого годами не спрашивали ни о чем, кроме фамилии и того, почему не на