Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

в десять, зашитая частыми стежками. Нитки глубоко ушли в распухшую кожу. Вокруг шва все было багровым и горячим, а между стежками сочилось мутное, серое. От раны по внутренней стороне колена тянулась к бедру узкая красная полоса.

От повязки пахло гноем, обычным, без гнилой сладости. Я нажал пальцами на отек вокруг раны в нескольких местах и прислушался. Под кожей не хрустело.

— Что вы ищете? — спросил Быков.

— Газ. Если под пальцами хрустит, там завелась дрянь, от которой ногу отнимают по самый пах. И то не всегда помогает. Не хрустит. Это уже хорошо.

В районе паха под пальцами перекатились припухшие узлы. Лызлов дернулся.

— Кто шил?

— Я, — сказал Быков.

Шов был сделан на совесть. Стежки одинаковые, частые, затянутые туго, как на парусине. Узлы, правда, обычные, но держали.

— Где учились?

— В Маньчжурии. На перевязочном пункте, когда раненых было больше, чем рук. Фельдшер шил, я держал. Потом он сказал: шей сам, ты видел. Я и шил.

— И сколько ваших зашитых потом ходили?

Быков помолчал.

— Не знаю. Их увозили.

Я сел на край нар.

— Шьете вы неплохо, Василий Петрович. Только не то и не тогда. Рану от топора, в лесу, через полдня шить нельзя. В ней земля, кора, нитки от штанины. Вы все это зашили внутрь и заперли. Теперь оно лезет наружу между стежками. Рваную, рубленую, огнестрельную и все, что пролежало полдня, не шейте никогда. Промыть, положить мазь, марлю, и пусть заживает открытой. Дольше, зато с ногой.

Быков слушал внимательно, не перебивая.

Котелок у Пахомыча стоял на углях, и вода в нем уже кипела. Инструмент я бросил в кипяток, вымыл руки и облил их спиртом. Лызлову ввел морфий под кожу, в плечо, и показал Быкову шприц.

— Смотрите. Кожу в складку, иглу под нее наискось, не в мышцу. Поршень медленно. — Я вынул иглу. — Дальше это будете делать вы.

Минут через десять Лызлов задышал реже, лицо у него обмякло. Кокаин я все-таки ввел по краям, хотя в воспаленной ткани он берет плохо, и стал снимать швы.

Нитки я резал по одной и выдергивал пинцетом. После третьей края раны разошлись сами, и из глубины поползло желто-серое, густое, с кровью. Пахомыч подставил таз вовремя, без подсказки. Жарков держал ногу. Я снял остальные стежки и развел края.

Внутри была каша из гноя, сгустков и размякшей ткани. В нижнем углу пинцет нащупал что-то плотное. Я потянул и вытащил клок серого сукна размером с треть ногтя. Следом щепку, маленькую, тонкую. Быков смотрел на это молча.

— Ночью шили? — спросил я.

— Вечером. У костра.

— Оно и видно.

Кость на дне раны была белая и гладкая. Топор дошел до нее, но надкостницу не рассек. Если бы гной успел забраться под надкостницу, разговор вышел бы другой, и, скорее всего, совсем печальный.

Полость я промыл марганцовкой. Затем открыл банку с пенициллиновой мазью, заложил ее в рану по всему ходу и прикрыл рыхлой марлей, не туго, чтобы гною было куда выходить.

— Шить не будете? — спросил Быков.

— Ни в коем случае.

Ногу уложили на шину из двух досок от патронного ящика, обернутых ватой, и подняли на свернутую шинель. Химическим карандашом я обвел на коже край красноты и верхний конец полосы у колена.

— Пахомыч. Я завтра уйду, а ты останешься. Утром посмотришь. Если краснота ушла за черту, плохо, сразу к капитану. Если стоит или отступила, хорошо. Вечером снова смотришь.

— Понял, ваше высокоблагородие. Ушла за черту, плохо.

— И поить. Много. Чай, отвар, что есть. Если все будет плохо, нести человека ко мне, в Корсаков. Я буду там какое-то время.

Лызлов уже спал.

Ходячих Пахомыч выстроил у землянки, шесть человек. Первым стоял тот самый детина в наколках, с левой рукой, замотанной тряпкой.

— Шалыгин, — сказал Быков. — Опять ты?

— Колышки стругал, ваше высокоблагородие. Под мишени.

Нож соскочил и прошел по тылу кисти, наискось. Порез был свежий, не старше часа, неглубокий, с гладкими краями. Пальцы Шалыгин разгибал все. Значит, сухожилия целы.

— Вот это шейте, Василий Петрович, — сказал я.

Быков посмотрел на меня, потом на руку.

— Сейчас?

— Сейчас. Это как раз то, что можно.

Кокаин он ввел сам, под моим присмотром, по краям раны, через кожу. Подождал, сколько я велел. Иглодержатель взял так, как берут шило, и я поправил ему пальцы.

Шил он, в общем, неплохо. Но опять частил и затягивал так, что кожа собиралась гармошкой.

— Реже. Через сантиметр. Края свели, и хватит. Затянете туго, придет отек, и нитка прорежет кожу. Узел кладите сбоку, не на рану. И не бабий, а хирургический: два оборота, потом один.

Первый узел Быков переделал, второй тоже. На третьем у него вышло без подсказки.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Шалыгин, глядя на руку. — Вы мне русалку не перекосите.

Наколка на тыле кисти у него была та самая, женщина с хвостом, и порез прошел ей поперек живота.

— Не перекошу, — сказал Быков, не поднимая головы. — Будет с талией.

Пахомыч хмыкнул в бороду. Шалыгин подумал и засмеялся.

Дальше пошло быстрее. Пожилому дружиннику с подвязанной щекой я выдернул щипцами гнилой коренной зуб. Тот сплюнул кровь в траву, потрогал языком дыру и сообщил, что лечился табаком, водкой и наговором, а помогло только это.

Двое молодых стерли ноги до мяса, и потертости уже загноились. Я промыл их и смазал края зеленкой. В самые глубокие положил мазь, сверху марлю и закрепил пластырем.

Пахомыч разглядывал флакон.

— Зеленая, — сказал он. — Как трава.

— Зеленка. Мажешь края, а не середину. Кожа будет зеленая неделю, это ничего. Пластырь клеишь к сухой коже, мокрая его не держит.

Пахомыч шевелил губами, повторяя.

— Портянки, — сказал я Быкову. — Каждый вечер сушить. Кто спит с мокрыми ногами, через неделю ходить не будет.

— Сушат, — сказал Быков. — Эти двое, похоже, не сушили. Теперь будут.

Пока я возился с больными, Бочкарев сгрузил под второй навес то, что везли для Быкова. Что оставить здесь, мы с ним сегодня прикинули.

Пятнадцать прицелов, из них восемь сразу на трехлинейках из наших вьюков, а семь отдельно, к винтовкам, которые у Быкова уже были. Две трубы на наганы. Четыре насадки на трехлинейку и к ним двести тихих патронов. Две длинные — для засады. И двадцать мин, в отдельных ящиках, переложенных ветошью.

Быков взял в руки прицел, повертел, поднял глазок и навел его на реку.

— Откуда это?

— Из Александровска. Мастерская при тюрьме.

— Каторжные делали?

— Фальшивомонетчики. Рубли чеканили.

Быков опустил прицел.

— Хорошо сделано, — сказал он.

Ящики с минами Бочкарев первым делом