Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

class="p1">— Глухо, — сказал Короваев. — Как через рукавицу.

Значит, задет нерв, которым руку поднимают в сторону. Перебит или помят, сейчас не узнаешь. Помятый за несколько месяцев отойдет. Перебитый- нет.

— Руку в сторону, может, долго не поднимете. Может, и никогда. А жить будете.

— Мне ею не плясать, — сказал Короваев.

Канал я промыл марганцовкой. Из входного отверстия вымыло серый свалявшийся клок рубахи. Это хорошо: хуже, когда он остается внутри и месяцами гниет. Потом заложил в канал пенициллиновую мазь из банки и протянул насквозь, от входа до выхода, полосу йодоформной марли, чтобы гной, если будет, шел наружу. Расширенную рану сзади зашил тремя редкими швами, оставив место для марли. Наглухо огнестрельную рану не шьют. Повязку наложил восьмеркой через плечо и под мышку, а руку подвесил на косынку из полотенца с петухами.

— Ноги ему поднимите, на лавку. Укройте чем-нибудь, хоть тулупом.

Я высыпал в кружку порошок из пакета, соль, соду и сахар, развел кипятком и разбавил холодной водой.

— Сначала это. Потом сладкий чай. Пейте понемногу, но все время.

Короваев пил. Пульс был еще частый, но полнее, и под пальцами больше не пропадал.

Я встал и пошел в угол, к Сапожкову. Рябой с берданкой шагнул наперерез.

— Его не трожь. Он наших бил.

— Сейчас он тоже мой больной.

— Он Ваську из нашей казармы в прошлом месяце забил так, что тот неделю кровью харкал!

Я посмотрел на Шмакова. Тот покачивал ногой под столом.

— Пусть лечит, — сказал он. — Нам этот живой нужнее. Мертвого на обмен не возьмут.

Рябой отступил.

Сапожков оказался плотным рыжеватым мужиком лет сорока с толстой шеей. Левый глаз у него заплыл совсем, нос был сломан и свернут набок, на рубахе засохла кровь. Руки ему связали за спиной, и рукав тужурки пропитался кровью до локтя.

— Что было утром, помните?

Он посмотрел на меня одним глазом.

— В караулку бежал. А потом… Не помню. Очнулся тут.

— Голова болит? Тошнит?

— Тошнит.

Он покосился на пол рядом с собой и замолчал.

Зрачки одинаковые, на свет сужаются оба. Пульс семьдесят, полный. Говорит медленно, но связно. Когда я развязал ему руки и велел сжать мне пальцы, сжал обеими одинаково. Сотрясение мозга. Неприятно, но не смертельно, если его не трясти и не бить по голове еще раз. В этом доме второе вполне вероятно.

На левом предплечье, снаружи, шел разрез, сантиметров семь, глубокий, через кожу и фасцию до мышцы. Закрывался рукой от ножа. Края чистые, рана свежая, утренняя, такую можно шить. Ребра слева болели при каждом вдохе, но, когда я сдавил грудную клетку с боков, ничего не хрустнуло и боль не стрельнула в одну точку. Ушиб, может быть, трещина. Легкое дышит.

Я промыл разрез спиртом. Сапожков зашипел и выругался. Обколол кокаином, наложил пять швов шелком и забинтовал. Нос вправил одним движением, пока он не успел испугаться, и заложил в ноздри марлевые тампоны.

— Лежать. Головой не вертеть. На лоб мокрую тряпку. Не вставать, пить понемногу.

Это я сказал больше Шмакову, чем Сапожкову. Шмаков кивнул рябому подбородком: сделай.

Когда я снова сел возле Короваева, прошло, наверное, около часа. Он выпил две кружки и лежал с ногами на лавке, под хозяйским тулупом. Лицо оставалось бледным, но серость с губ ушла. Пульс сто, хорошего наполнения.

— Ну, доктор, — сказал он. — Полечили. Теперь говорите, зачем пришли.

— Лечить.

— Это я понял. А еще?

Шмаков за столом перестал качать ногой.

— Еще детей заберу, — сказал я. — Детям здесь делать нечего.

— Детей? — Шмаков засмеялся. — Ишь, какой. Дети тут самое дорогое.

— Детей выпустите, — сказал Короваев. — Они нам зачем?

В горнице стало тихо. Шмаков повернулся к нему и смотрел долго, и усмешка у него сползла.

— Ты, Федор, лежи, — сказал он наконец. — Тебе доктор лежать велел.

— Я и лежу. А детей выпустите.

Трое у окон смотрели теперь не во двор, а на них. Рябой тоже. Решалось сейчас не только про детей, и это понимал каждый в горнице.

Шмаков подумал и скривил губы.

— Девку отдам, ладно. А малой останется. При мальце батька сидит смирно. И мамка.

Короваев ничего не сказал. Я тоже.

Девочку вывели из-за двери. Худая, длинная, в темном платье, коса через плечо, губы искусаны. За ней в дверях показалась мать, полная, растрепанная, с мальчиком на руках, и рябой отпихнул ее обратно.

— Соня! — крикнула мать.

Девочка оглянулась на нее и пошла ко мне.

Я довел ее до крыльца, приоткрыл дверь и крикнул в сторону леса, что выпускают девочку и чтобы никто не стрелял. С опушки коротко ответил Стрижак.

— Иди прямо к лесу, — сказал я ей. — Не беги. Там казаки, они встретят.

Она пошла через огород, потом через двор, между серыми халатами. Никто ее не тронул, кто-то даже посторонился. Я смотрел, пока она не дошла до ворот, а потом до опушки, где навстречу ей шагнул казак.

Когда я вернулся в горницу, заговорили сразу трое.

Одно и то же разными словами. Выйдем, и всем новый срок, всем, кто тут был, без разбору. В кандалы, к тачке на цепь. Кто заводил, того на виселицу, а не на виселицу, так забьют, а на бумаге напишут, что помер от болезни. Как Ваську чуть не забили.

Про Сапожкова и Лихачева рассказывали охотно и подробно. Палка у Сапожкова была своя, березовая, и он с ней не расставался. Урок давали такой, что за день не сделать, а за невыполненный урок пороли. Сапог не выдавали, порой рубили просеку по колено в воде, в опорках. Хлеб сырой, рыба тухлая. Деньги за работу, которые положено записывать в книжки, никто не видел ни в руках, ни в книжках. Заведующий ворует, и все об этом знают.

Я слушал и не перебивал. Половину, скорее всего, прибавили. Вторая половина была похожа на правду.

— А мы японцев подождем, — сказал один из тех, что у окна, тощий. — Японцы скоро придут, все говорят. Придут, тюрьмы откроют, и будет воля.

— Кто говорит?

— Все говорят.

— Кто из вас видел японское распоряжение, что каторжников освободят?

Никто не ответил.

— А я японцев видел, — сказал я. — Вчера, на тракте. Четырнадцать человек сидели в засаде. Они пришли убивать, а не тюрьмы открывать. Тринадцать теперь лежат в одной яме. Четырнадцатого вы утром видели на лошади. Это пленный, и руки у него связаны.

Тощий открыл рот и закрыл.

— Так это пленный? — спросил кто-то.

— Пленный.

По горнице пробежал шепот, и рябой вышел на крыльцо крикнуть во двор.

Шмаков смотрел на меня, прищурившись.

— Складно говорите, господин доктор. А