Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

руку. Она поднялась в вагон, обернулась на перрон, на людей, на Петербург, от которого отсюда была видна только крыша вокзала, и пошла внутрь. Я поднялся за ней.

* * *

Глава 5

В Москве пересаживались без приключений. Носильщик перетащил чемоданы, ящики перегрузили в багажный вагон под мою расписку, и к ночи мы сидели в другом купе, с двумя диванами и откидным столиком между ними.

Семёна устроили во втором классе, через вагон. Четыре места, двое соседей внизу, он наверху. К обеду он пришел к нам в ресторан, как договорились, и сел за наш столик, чем удивил официанта.

— Сосед у меня, — сказал Семён, когда принесли суп. — Приказчик пароходной конторы. Самохвалов, Григорий Фомич. Едет до Сретенска, груз принимать и пароход встречать. Сумка накладными набита.

— И что?

— Ничего. Решил, что я вроде лакея. Полотенце подай, за папиросами сходи. Я ему быстро все объяснил.

— Как объяснил? А то страшно становится!

— Вежливо. Сказал, что я помощник доктора, при важном деле, при инструментах, а лакей — это кто-то другой. Он подумал и больше не просит. Даже чаем угостил.

Аня засмеялась. Семён, довольный собой, взялся за суп.

Вагон-ресторан стоял в середине состава, между спальными вагонами и багажным. Столики на двоих и на четверых, буфет, у дальней стены самовар. Кормили тем, что удавалось закупить на станциях: суп, жаркое, яйца, холодная телятина, хлеб. Пассажиры первого класса приходили сюда к обеду и к вечернему чаю и сидели подолгу, потому что делать в поезде больше нечего.

Соседей мы узнали на второй день.

За столиком через проход сидел высокий сухой человек лет пятидесяти, с седой бородой, подстриженной так аккуратно, что ей явно занимались каждое утро. Ромов, Борис Павлович, инженер путей сообщения. За едой он то и дело доставал записную книжку и что-то в нее писал. На станциях выходил на платформу и смотрел на запасные пути, где стояли составы. Он ехал до Иркутска разбираться, отчего воинские поезда идут на восток медленнее, чем должны.

— Отчего? — спросил я.

— Оттого, что их много, а дорога одна, — сказал Ромов. — Это если коротко. Если длинно, я вам расскажу через две недели, когда сам пойму.

Второй сосед был военный. Штабс-капитан Летнев, Алексей Григорьевич, лет тридцати пяти, худой, с лицом человека, который недавно лежал в госпитале и еще не вполне оттуда вышел. Он ходил прямо, но свой тяжелый кожаный чемодан поднимал в сетку одной рукой, левой, и делал это с усилием, которое старался не показывать. Правая рука висела как надо, он ею ел и застегивал китель, но тяжести брать не хотела. Плечо, надо думать. Или ключица, сросшаяся не так, как нужно. Я не спрашивал, а он не рассказывал. Военных историй за столом он вообще не рассказывал, и это выделяло его среди прочих сильнее, чем погоны. Он ехал в Харбин, обратно в строй.

С Летневым мы сошлись просто: он спросил, откуда я, я сказал: из Маньчжурии, сводный лазарет, потом Харбин. Он кивнул, и больше вопросов не было.

Еще была Вера Константиновна Яшина, учительница.

Знакомство случилось на третий день, за вечерним чаем. Невысокая, в дорожном платье, с очками на цепочке и с тяжелым портфелем, который она носила с собой даже в ресторан. В портфеле были книги, и она читала их всегда, между чашками. Ехала во втором классе, до Красноярска, возвращалась к месту службы после поездки к сестре. Аню она приняла за девочку. Это было видно сразу, по тону.

— Деточка, — сказала она, — и вы едете с мужем в такую даль? На войну?

— Еду.

— Смелая. Я в ваши годы, помню, за Волгу боялась.

Аня улыбнулась.

— Я уже ездила. В Читу, потом в Харбин.

— К мужу?

— Нет. Одна. Мужа я там нашла.

Вера Константиновна посмотрела на нее поверх очков.

— Позвольте. Одна, в Читу? Как одна?

— В санитарном отряде. Сначала помощницей, потом сестрой. В Чите тифозный барак, потом Харбин.

— Тифозный…

Она положила ложку на блюдце и не стала ее брать. Летнев, сидевший через проход с газетой, опустил ее и смотрел на Аню. Не на меня, на нее. Внимательно. Так смотрят, когда рассказывают про знакомое и хочется проверить, правду ли говорят.

— Простите, — сказала наконец Вера Константиновна. — Я думала…

— Все так думают. Ничего.

Больше она Аню деточкой не называла, а через день попросила рассказать про Харбин и слушала, ничего не читая.

Летнев в тот вечер сказал мне только одно, у двери купе:

— Хорошая у вас жена, доктор.

— Знаю.

— Ну и слава Богу.

Газеты появлялись на больших станциях. В Самаре Ромов принес сразу три и разложил на столе, как карту.

Новостей о Цусиме было уже много, и все они были хуже тех, с которыми мы уезжали. В Петербурге знали одно: эскадра погибла. Теперь печатали, как именно. Телеграммы из Токио через Лондон, длинные, с названиями. Четыре броненосца утоплены в первый день. Небогатов на второй день сдал остаток отряда: четыре корабля спустили флаги перед японцами в открытом море, утром, без боя. Рожественский ранен в голову и взят в плен на миноносце. Крейсера ушли в Манилу. До Владивостока дошел один «Алмаз» и два миноносца. Из почти сорока вымпелов.

Ромов читал молча, двигая подбородком. Летнев прочел, покраснел от злости и отдал газету, не сказав ничего. Вера Константиновна прочла последней, сняла очки и заплакала. Не громко. Сидела, и слезы текли.

— Так нельзя, — сказала она. — Это не поражение. Это… Господа, так нельзя дальше. Эту власть надо менять. Я не революционерка, я учительница, я двадцать лет детям объясняю, что такое отечество. Но это невозможно.

За соседними столиками стало тихо.

— Менять на что, Вера Константиновна? — спросил Летнев.

— На людей, которые умеют. На выборных. На тех, кто отвечает.

— Отвечает перед кем?

— Перед страной.

Летнев помолчал.

— Я не буду с вами спорить. Может, и надо. Только я вам скажу, что будет, когда начнут менять. Сперва будут говорить, потом стрелять. Не на море, здесь. По всей стране. У кого винтовка, тот и прав, а винтовок сейчас в руках больше, чем когда-либо, и держат их не те, кто читает газеты. Я видел, что делает рота, когда над ней два дня нет офицера. Один раз видел. Больше не хочу.

— Значит, терпеть?

— Я не сказал терпеть. Я сказал, что будет кровь. Вы спросили, я ответил.

Ромов сложил газету пополам, потом еще раз.

— Я тридцать лет строю дороги, — сказал он. — Мне нужно, чтобы поезда ходили. При ком они будут