Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Вадим Александрович.

Я встал. Пятнадцать шагов. Я их уже считал два раза. Теперь не стал. Вдруг их окажется тридцать, что тогда?

Государь император, читал Вельяминов, всемилостивейше соизволил пожаловать лекарю Дмитриеву, за отличия, оказанные в делах против японцев, орден Святого Владимира четвертой степени с мечами.

Вот это да. Владимир четвертой степени с мечами — это очень серьезно.

За мост. Значит, Ракитин постарался и на этот раз. Представление, надо думать, ушло из Харбина еще зимой.

Воронцов-Дашков встал и взял футляр. Он посмотрел на меня внимательно. Помнит.

— Опять с мечами, доктор, — сказал он. — И опять не по нашей части. Мне сказали, вы уезжаете.

— Уезжаю, ваше сиятельство.

— На Сахалин.

— Да.

Он подал руку.

— Тогда вручаю с тем большим удовольствием. Храни вас Бог.

В футляре лежал крест темно-красной эмали с черной каймой, с двумя скрещенными мечами, на ленте, красной с черными полосами по краям. Владимир. Я сел, положил футляр на колени и посмотрел на Аню. Она смотрела на футляр, потом на меня, и на лице у нее было то же, что и раньше: удивление. Только теперь без радости.

Дома она положила третью грамоту к двум первым, в ящик стола, под диплом.

— Хватит, — сказала она. — Больше не надо.

— Это не от меня зависит.

— Я знаю, но все-таки.

Кузьме Егоровичу я сказал утром. Он выслушал, не удивился, спросил только, надолго ли. Я сказал: не знаю.

— Квартира будет стоять пустая. Ключи у вас, но прошу никого не пускать. Ни жильцов, ни осмотров, ни хозяина, если ему захочется посмотреть.

— Хозяин не ходит, — сказал Кузьма Егорович. — Хозяин живет за границей. — Он взял деньги и написал расписку на подоконнике. — Вещи оставите?

— Оставлю. Все.

— Тогда велю дворнику протапливать раз в неделю, чтобы не отсырело.

В институт Аня пошла сама. Вернулась через два часа, спокойная, будто сходила в магазин.

— Сказала секретарю. Он повел меня к инспектрисе. Та посмотрела удостоверение, посмотрела на меня и спросила: на Сахалин? Я сказала: с мужем, он назначен заведовать медицинской частью. Она помолчала и сказала: место за вами. Вернетесь, продолжите с того курса, на каком остановились, хоть через год, хоть через два. И еще сказала, что слушательницы у них на войну уезжали и раньше, но с первого курса еще ни одна.

Аня сняла шляпу.

— По-моему, я ей понравилась.

Оружейный магазин был на Невском, недалеко от Литейного. Семён пошел со мной. Я сказал ему еще накануне: выбирай что хочешь, я плачу. Он не задумался ни на секунду.

— Наган. Офицерский.

— Почему именно его?

— Самовзвод. Нажал, выстрелил, нажал, выстрелил. У солдатского надо каждый раз курок взводить, а когда на тебя идут, некогда. Я у казаков видел, как офицеры из них работают. Семь патронов, не заедает и на морозе бьет. А мой…

Он махнул рукой.

— Мой барахло. Барабан болтается.

Приказчик, увидев китель, а потом предписание, стал вежлив до крайности. Наган нашелся. Вороненый, с ремешком на кольце, в промасленной бумаге, новый. Семён взял его, взвесил в руке, откинул дверцу, крутнул барабан, спустил курок вхолостую, потом еще раз, самовзводом. Кивнул.

— Этот.

К нему две сотни патронов. К браунингу тоже сотню. А вот сорок пятый калибр, к кольту, пришлось поискать. Приказчик ушел в задние комнаты и вернулся с тремя пыльными коробками. Держал для одного отставного моряка, сказал он, но тот пропал на год, а больше во всем Петербурге, пожалуй, и нет. Я взял все три.

Записали в книгу: кому, что, на каком основании. Против нагана приказчик написал «по предписанию военно-медицинского управления» и посмотрел на меня с уважением.

Мы вышли на Невский с двумя свертками. Я шел и думал, что на острове, куда еду заведовать лазаретами, мне, похоже, придется стрелять. И, возможно, много. Врач с револьвером и пистолетом, помощник с наганом и жена с кольтом в ридикюле. Санитарный отряд. Хоть плачь, хоть смейся.

Аня свой кольт достала сама, в тот же вечер. Тот самый, карманный, третьего года, купленный в Харбине за семьдесят рублей и пристрелянный по доске в снегу. Она разобрала его на столе в столовой, протерла, собрала, вложила магазин и положила рядом с учебником анатомии.

— Готова, — сказала она.

К Утеману я поехал на другой день без записки: ждать ответа было некогда. Он принял сразу.

Я сказал, зачем приехал. Он покачал головой.

— Надолго?

— Пока не кончится война. Или пока не кончусь я, а это может случиться раньше.

Он не улыбнулся.

— Доктор. Мы только начали. Лаборатория найдена, договор готов, ваша пропись у них. Первая партия зеленки будет очень скоро. Я рассчитывал, что каждую партию будете принимать вы.

— Принимать будет Веденский. Борис Михайлович, из лечебницы на Тверской. Он мой соавтор статьи, знает все не хуже меня и предупрежден. Вот его адрес и телефон лечебницы. Все вопросы по медицинской части к нему. По углю тоже, когда дойдет до него.

Утеман взял листок, прочел и положил на стол.

— Веденский. Хорошо. Но он все-таки не вы.

— Не я. И даже не однофамилец.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня.

— С вами бы мы сделали много интересного, доктор. Очень много. Мне жаль, что вы уезжаете.

Я развел руками. Что тут скажешь.

— Скорее всего, я не слишком надолго.

— Первую партию, — сказал он, — я отправлю вам. На остров. Сколько бы это ни стоило.

— Если будет куда отправлять.

— Будет. Я в это верю.

Билеты привез рассыльный из управления вечером, в конверте с угловым штампом. Три. Два первого класса, на наши с Аней фамилии. Один второго класса, на имя Луткова Семёна. Кто его выписал и по какой статье, я спрашивать не стал. Сперанский говорил: все предупреждены. Похоже, так и было.

Собирались весь вечер. Аня укладывала свое сама и не дала мне помогать. Учебник анатомии лег в саквояж первым. Семён паковал два чемодана и ящик с инструментами так, как пакуют люди, которые уже ездили на войну: тяжелое вниз, нужное сверху, оружие отдельно. Высушенные культуры пенициллина — отдельно. Там он точно пригодится.

Утром квартира стояла чужая. Мебель в чехлах, окна закрыты, ключ для Кузьмы Егоровича на столе в кабинете. Аня прошла по комнатам, заглянула в свою, с печью в углу, и закрыла дверь.

— Ну, — сказала она. — Пошли.

На Николаевском вокзале было как всегда: носильщики, толпа, дым. Семён нашел наш вагон раньше, чем я успел прочесть номер, и уже стоял у ступеньки с чемоданами. Проводник посмотрел на билеты, на китель, на Аню и посторонился.

Я подал ей