Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

не имею. В Синод тоже. Это все.

И замолчал. И снова тяжело посмотрел на меня.

Он ждал, что я скажу спасибо. Это было понятно. Он сделал шаг, большой, для него огромный, и теперь полагалось, чтобы другая сторона этот шаг оценила. Так это делается в его мире: одна сторона уступает, другая благодарит, и обе расходятся.

Я молчал. Благодарить его было не за что. Он не делал мне одолжения. Он прекращал войну, которую сам начал, которую проиграл по всем статьям. Он принял разумное решение. За разумные решения не благодарят. Да и не оценит он благодарность. Посчитает слабостью. Голова у него работает именно так.

Пауза затянулась. Дамы за дальним столиком расплатились и ушли. Официант убрал за ними и встал у стойки.

Граф понял, что благодарности не дождется.

— Передайте Анне, — сказал он, — что я ее люблю. И что надеюсь, что она будет счастлива.

Пальцы на набалдашнике сжались и разжались.

— Но встретиться с ней сейчас я не могу.

Вот это было уже по-человечески. Он любил дочь, я в этом не сомневался ни в Харбине, ни здесь, ни даже тогда, когда он сажал ее в монастырь. Любил и хотел вернуть, как возвращают вещь. А теперь вещь отказалась возвращаться, и он не знал, как говорить с ней. Не умел. Его этому никто не учил, а учиться самому тяжело.

— Я передам, — сказал я.

Он кивнул и взялся за трость, собираясь встать.

— Но когда-нибудь вам придется сказать ей это самому. Не через меня.

Он замер.

— И еще одно. Захочет ли она вас видеть, решать не мне и не вам. Только Анне.

Батурин зло поморщился. Ему это не понравилось. К таким оборотам он явно не привык. Но промолчал. Положил на стол рубль, не дожидаясь счета, и посмотрел на меня еще раз.

— Прощайте, Дмитриев.

— Прощайте, Николай Александрович.

Руки он не подал. Я тоже. Он вышел, коляска у входа тронулась, и я остался за столиком. Официант подошел за рублем и посмотрел на меня с уважением: не каждый день у них сидят такие господа.

Я допил свой кофе. Он был хороший. Зря папенька не стал его пить.

В лечебницу я вернулся пешком, это было близко.

В ординаторской были все. Беликов сидел с ведомостью, Лебедев курил у окна, Веденский что-то писал, Кулагин пил чай. Николай Степанович стоял в дверях с книгой для записи белья. В лечебнице иногда бывает такой час, когда все сделано и можно посидеть.

Я положил предписание на стол, рядом с ведомостью Беликова, как когда-то положил туда свидетельство.

— Читайте. Вслух не надо.

Беликов прочел первым. Потом передал Лебедеву, не говоря ни слова. Лебедев прочел, присвистнул и передал Веденскому. От Веденского бумага пошла к Кулагину. Николай Степанович читать не стал, он смотрел на лица.

— Заведующий врачебно-санитарной помощью острова, — сказал Лебедев. — Подчиняется непосредственно губернатору. Распоряжения обязательны для всех врачей. Вадим Александрович, вы понимаете, что это за должность? Такие должности дают действительным статским. В шестьдесят лет. За выслугу.

— Понимаю.

— А остров какой, понимаете?

— Тоже.

— Сомневаюсь.

Лебедев затушил папиросу.

— Я вам скажу, как я это вижу, а вы поправьте, если не так. Японцы могут высадить на Сахалин столько, сколько захотят, и никто им не помешает. Что там у нас на острове? Несколько сотен солдат из местных команд, каторжные, которым обещают скостить срок, если возьмут винтовку, и десяток пушек. Против дивизии. Оборонять остров никто не собирается, потому что оборонять его нечем. Его просто отдадут. Погибнут те, кто там окажется, а потом дипломаты сядут где-нибудь за стол и напишут, что остров отходит к Японии. Вот и вся оборона.

— Кто его знает, что там может быть.

— И это еще не самое худшее, — добавил Веденский. — Японцы, положим, будут воевать как европейцы. Они сейчас всему миру показывают, какие они культурные: пленных кормят, раненых лечат, корреспондентов возят. Им это нужно. А на острове тысячи каторжных. Убийцы, разбойники. Их держат надзиратели и солдаты, и пока держат, они сидят тихо. А когда японцы высадятся и надзиратели побегут, кто их будет держать? Вы? Врач с предписанием?

— Они неуправляемы, — сказал Беликов. — Практически. Я знал одного доктора, который служил там при тюремной больнице. Три года.

Николай Степанович в дверях кашлянул.

— Каторжный народ я знаю, Вадим Александрович. Пока над ним ружье, он тише воды. А как ружья нет, он первым делом режет того, кто над ним стоял. Потом остальных. Кто под руку попадет.

Я вздохнул.

— Я догадываюсь. Обо всем этом. Но деваться некуда. Это призыв.

— Отказаться нельзя, — сказал Беликов.

— Нельзя. Военное время. За неявку судят, и быстро.

Помолчали. Кулагин смотрел на предписание так, будто хотел его порвать.

— Когда? — спросил Беликов.

— Через четыре дня.

Беликов снял очки и стал протирать их платком. Долго, тщательно, как всегда, когда ему надо было что-то сказать и не хотелось.

— Только вернулся, — сказал он наконец, — и уже опять уезжать.

— А куда деваться, Александр Павлович.

— Некуда. — Он надел очки. — Управа напишет, что мы опять остались без ординатора. Ну и пусть пишет. Место за вами. Вернетесь, оно ваше.

— Если вернусь… — мрачно усмехнулся я.

— Вернетесь, куда деваться.

Потом говорили о деле. Веденский спросил про статьи. Я сказал: посылайте, как договорились, подпись моя, а если из редакции придут вопросы, отвечайте сами. Он кивнул.

Лебедев подошел, когда я уже уходил.

— Вадим Александрович. Одно слово. Там вы будете начальник. Над всеми врачами. Не лезьте оперировать сами, когда можно послать другого. Начальник, который стоит у стола, не видит, что делается в лазарете. Я знаю, что вы не послушаете. Но я сказал.

— Послушаю, Николай Сергеевич.

— Врете. Но спасибо.

Аня была дома. Она сидела в столовой над тетрадью, подняла голову, увидела мое лицо и закрыла тетрадь.

— Что?

— Две новости.

Я сел напротив и рассказал про отца. Все, как он говорил. Про кофейню, про ошибки, про Мельгунова, про то, что он больше не будет оспаривать брак. И передал то, что было велено передать: что он ее любит, что надеется, что она будет счастлива, и что встретиться сейчас не может.

Она слушала, не перебивая, и лицо у нее не менялось. А потом я увидел, что по щекам у нее текут слезы.

— Хотя бы отстал, — потом сказала она.

Голос — обычный. Почти взяла себя в руки.

— Это хорошо. Это правда хорошо, Вадим, ты не думай… Он не обманет. Он слишком гордый для этого.

— Я не думаю.

— Но видеть его я пока не хочу.

Она