Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

десять рядов, и на скамьях женщин человек семьдесят, все в темном, все с тетрадями. Она пришла без четверти восемь, и ей достался пятый ряд. Кто пришел в восемь, стоял. Профессор вошел с последним ударом часов, за ним служитель вкатил на подставке скелет, и профессор начал сразу, без вступлений и без «милостивые государыни». О кости как о ткани. О том, что она живая, что она растет, ломается и срастается. Потом про позвонок: тело, дуга, отростки. Говорил час, ни разу не заглянув в бумагу, и подставку со скелетом поворачивал сам.

— А потом в анатомическом театре. Не резать, — сказала она, — до трупов еще далеко, только кости. Прозектор дал каждой в руки позвонок и велел найти все, что называл профессор. Я нашла. А одна не нашла отверстие в поперечном отростке, и он сказал ей, что это шейный, и у шейных оно есть, а она спросила, у всех ли. И он спросил на всю аудиторию, сколько шейных позвонков у жирафа. Все молчали.

— А ты сказала: семь.

— Я сказала: семь, как у всех млекопитающих. Он посмотрел на меня и спросил фамилию. Я сказала: Дмитриева.

— Правильно.

— Еще одна спросила, сколько мне лет. Глазастая! Я честно сказала: семнадцать. Она сказала: как вас взяли. Я сказала: взяли. Объяснять ничего не стала.

Аня посмотрела на лопатку.

— Они все старше. Есть двадцати пяти, есть тридцати. Одна фельдшерица из Вятки, у нее двое детей, она приехала одна, дети у матери. Она рассказывала мне про свою больницу, я рассказывала про Харбин. Она сказала, что я ненормальная. По-моему, сказала с уважением.

Потом была физика. Профессор показывал опыты с электрической машиной, искра прыгала с треском, и первый ряд отшатывался. Потом химия, где получали хлор, и половина аудитории чихала.

— А я нет. После барака мне ваш не страшен.

— Ела что-нибудь?

— Не помню. Кажется, нет.

Семён уже нес из кухни. Она ела, не переставая говорить, с лопаткой на столе рядом с тарелкой, и я слушал. Про инспектрису, которая стоит в коридоре и смотрит на всех так, будто считает. Про то, что халат надо было взять, потому что в анатомическом без халата нельзя. Про то, что завтра опять в восемь, и что профессор запирает дверь.

— Ты понимаешь? — сказала она. — Опять в восемь. Каждый день.

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я боялась, что там будет скучно. Что будет как в гимназии, только про кости. А там… — Она не нашла слова и взяла лопатку. — Вот. Это ость. Это акромион. Это суставная впадина, в нее входит головка плеча. Мне это интересно, Вадим. Мне это интересно так, что я забыла поесть.

— А вот этого забывать не надо! Вредно для желудка!

Халат она купила в тот же вечер. Два: один себе, второй на смену. Лопатка три дня лежала у нее на столе, между тетрадью и учебником, и по вечерам она брала ее в руки, как берут в руки вещь, которую жаль отдавать.

С Николаем я решил не тянуть.

Место освободилось само собой: палатного надзирателя в лечебнице больше не было, потому что надзиратель стал ординатором. Беликов держал должность пустой.

Я предложил Николая.

— Отставной прапорщик, — с сомнением сказал Беликов. — Да еще и раненый.

— В легкое. На Кавказе. Тяжелого он поднимать не будет, ему и не надо. Надо смотреть, считать и записывать.

— Пьет?

— Не слишком. Как все. Не как Гаврила.

— Грамотный?

— Рапорты писал. Голова у него лучше, чем у половины канцелярии.

Беликов снял очки.

— Ваш человек?

— Мой. Он меня выручал столько раз, что я сбился со счета. Ни разу не попросил ни копейки. Живет на пенсию, подрабатывает.

— Ясно.

Он надел очки.

— Тогда сорок по ведомости. Десять из фонда, как давали вам, только меньше. Пусть придет, посмотрю на него. Если увижу, что человек дельный, возьму.

На Суворовский я поехал в тот же вечер. Дом был тот же, лестница та же, дверь та же.

— Заходи. По старым делам или по новым?

— По новым. Садись, Николай Степанович.

Он сел на койку, я на табурет. Он закурил, закашлялся, потер грудь.

Я рассказал. Про место, про сорок и десять, про то, что делать. Смотреть за служителями, чтобы не пили на дежурстве. За бельем, чтобы менялось. За тем, чтобы больных носили, а не роняли. И записывать все это в книгу. Про Беликова, который хочет посмотреть на него сам.

Николай слушал, глядя на папиросу.

— Это как фельдфебель, — сказал он. — Только без роты.

— Примерно.

— Это я могу. — Он помолчал. — Пятьдесят. Мне пенсии восемнадцать. Я тут соседям прошения переписываю, Смородину счета проверяю, за это по гривеннику, по полтиннику. В хороший месяц едва выходит тридцать. В плохой сам знаешь.

— Знаю.

— Пятьдесят и место. — Он затянулся и снова закашлялся. — Я ждал, что ты придешь. Не с этим, а вообще. Это, Вадим, редко бывает. Я много народу знал.

— Придешь?

— Приду. Когда?

— Завтра к восьми. К Беликову, старшему врачу. И оденься получше.

— А в чем? У меня сюртук один, и тот на похороны.

— Вот в нем и приходи.

Он засмеялся, закашлялся, махнул рукой.

— Ладно. А жена-то у тебя не рыжая?

— Не рыжая.

— Значит, Полина Андреевна врала. Так я и думал.

Утром он стоял у кабинета Беликова без четверти восемь, в черном сюртуке, застегнутом до горла, выбритый, с лицом человека, который пришел на смотр. Беликов взглянул на него, спросил, где служил, спросил, где ранен, спросил, умеет ли считать белье. Николай ответил на все коротко, стоя прямо, и в конце сказал: разрешите приступать. Беликов сказал: приступайте.

Скоро лечебницу стало не узнать.

Гаврила в восемь утра стоял в коридоре трезвый. Служители перестали курить у ледника. Белье считали при смене и записывали в книгу, которую Николай завел сам, разлиновав казенную тетрадь. Дарья Егоровна, которая двадцать лет воевала с прачечной в одиночку, сказала мне в коридоре, что новый надзиратель, конечно, кашляет, но зато на служителей теперь кричит не она одна. Григорий Иванович не сказал ничего, но при встрече с Николаем кивал ему первым.

Разговор у нас вышел вечером, во дворе. Он вышел покурить к дровяному сараю, я шел из десятого кабинета, и мы остановились у будки Рыжика. Рыжик вылез, осмотрелся и лег.

— Вадим. — Николай смотрел на огонек папиросы. — Ты не думай, что я не понимаю. Я понимаю. Ты мог никого не устраивать, ты мне ничего не должен. А устроил. Я тебе за это спасибо говорить не буду, потому что ты не