Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

любишь. Скажу другое.

— Скажи.

— Я тут теперь твои глаза и уши. Кто что говорит, кто куда ходит, кто с кем. Я это умею. В полку я про каждого знал, чем он дышит, оттого может и жив остался. Тебе это может понадобиться. Тут не полк, но люди те же.

— Может… Спасибо.

— И вот еще что.

Он понизил голос, хотя во дворе никого не было.

— Смотритель ваш. Баранов.

— Что Баранов?

— Дрянь человек. Я его с первого взгляда понял, когда он ко мне подошел знакомиться и руку жал двумя руками. У нас в полку каптенармус был такой. С солдатом ласков, с начальством еще ласковее, а воровал возами. Этот тебя не любит. Он на тебя смотрит так, будто считает, сколько ты стоишь и кому тебя продать. И на Беликова так же смотрит, только осторожнее, потому что боится.

— Я знаю. Ты прав.

— Знаешь.

Он бросил папиросу и растер сапогом.

— Я буду приглядывать за ним.

Он ушел в корпус, кашляя. Рыжик посмотрел ему вслед и положил голову на лапы.

Диплом выдали через несколько дней после свидетельства.

Извещение пришло городской почтой: явиться в канцелярию конференции для получения диплома, имея при себе временное свидетельство и деньги на гербовый сбор. Тот же старик с бакенбардами взял у меня свидетельство, посмотрел его на свет, положил в папку и вынул из другой папки лист.

Большой, плотный, с печатным текстом и с гербом. Что Дмитриев Вадим Александрович, по выдержании установленных испытаний, удостоен Императорской Военно-медицинской академией степени лекаря со всеми правами и преимуществами, сему званию присвоенными. Подписи начальника академии и ученого секретаря. Печать. Число.

— Распишитесь, — сказал старик. — Вот здесь. И вот здесь, что временное сдали.

Я расписался дважды. Лист он свернул в трубку, перевязал тесьмой и подал мне, не глядя, как подавал до меня тысяче других.

— Всего хорошего, господин лекарь.

Дома Аня развернула трубку на столе, придавила углы книгами и прочла вслух, от герба до числа.

— В рамку, — сказала она.

— Нет, в стол.

— Почему?

— Потому что в рамке он для гостей. А он для меня.

Она подумала и не стала спорить. Диплом лег в ящик стола в кабинете, к свидетельству о браке и к грамотам, и ящик я запер.

Лебедев, узнав про диплом, хитро посмотрел на меня.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь-то уж точно. Вадим Александрович, вы обещали ресторан через неделю. Пора уже!

— Хорошо. В пятницу.

— В пятницу. Слово?

— Слово.

Ресторан выбирал Лебедев, и выбирал долго.

У Палкина мы уже были, сказал он, Александр Павлович платил, и оркестра там нет. Донон это для тех, кто хочет, чтобы его увидели. Кюба то же самое, только по-французски. Значит, «Медведь». Румыны играют, кухня приличная, и зала такая, что восемь человек за одним столом никому не мешают.

Восемь и вышло. Беликов с женой, Лебедев с женой, Веденский, Кулагин, Аня и я.

Жену Беликова я видел в первый раз. Екатерина Осиповна оказалась большой, спокойной женщиной с седыми волосами, гладко зачесанными, в темном платье без единой оборки. Она села рядом с Аней, посмотрела на нее и сказала, что двадцать лет проездила с мужем по земским больницам. В одной из них, в Тверской губернии, она сама варила щи на сорок больных, когда кухарка запила. С этого они и начали и до конца вечера не останавливались.

Лидия Матвеевна, жена Лебедева, была другой породы: маленькая, быстрая, в светлом, с прической, которая стоила ей, судя по всему, часа перед зеркалом. Она смеялась всему, что говорил муж, и это у них, видимо, было давно заведено и обоих устраивало.

Веденский пришел в новом сюртуке, который сидел на нем, как чужой, и весь вечер одергивал рукава. Кулагин надел все, что у него было парадного.

Оркестр сидел на возвышении в конце залы, человек десять, и играл негромко, что-то тягучее, южное. Половые ходили бесшумно. Лебедев заказывал, не спрашивая никого: закуску, уху из стерляди, телятину, что-то еще, и к этому рейнвейн, потом красное. Я сказал, чтобы счет подали мне, и он кивнул, как кивают, когда об этом и так договорено.

Первым встал Беликов.

— Господа. За лекаря Дмитриева. — Он поднял бокал и посмотрел на меня поверх очков.

Выпили. Оркестр перешел на что-то повеселее.

Лебедев говорил вторым, стоя, с полным бокалом. Поздравлял, шутил. Лидия Матвеевна смеялась. Аня тоже.

Веденский встал после второй бутылки красного, и я понял, что сейчас будет.

— За пенициллин и за все остальное, — сказал он громко. — За то, чтобы это печатали. Под настоящей фамилией. Без помощи кого бы то ни было.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов. — Тише. Здесь не Пироговское общество.

— Ничего! Пусть слышат!

За соседним столом посмотрели и отвернулись. Веденский сел, довольный.

Кулагин встал последним, красный до ушей, и сказал, что хочет выпить за Анну Николаевну, будущего врача. Аня подняла бокал и ответила: за первый курс. И спросила, помнит ли он, Петр Андреевич, лопатку. Кулагин помнил все.

Дальше пили просто так. Екатерина Осиповна рассказывала Ане про земскую больницу, где на одного врача приходилось четыре уезда, а на четыре уезда одна лошадь, и Аня слушала, не отрываясь. Лебедев пригласил жену на вальс, потом пригласил Аню, и она пошла, оглянувшись на меня. Я не танцевал. Я сидел, пил второй бокал рейнвейна, что было больше, чем за весь прошедший год, и смотрел на них.

Беликов пересел ко мне.

— Вадим Александрович. Вы сейчас, надо думать, ничего не слышите.

— Почему же, слышу.

— Тогда слушайте. Что бы дальше ни было, а что-нибудь будет, потому что с вами всегда что-нибудь бывает, вы у меня в лечебнице свой. Я это редко говорю. Все.

Он вернулся на свое место, и Екатерина Осиповна посмотрела на него так, будто знала, что он сказал.

Счет принесли на подносе, в полночь. Аня заглянула и открыла рот.

— Вадим.

— Не волнуйся.

— Как не волноваться…

Я заплатил. Сто с лишним рублей. Пятьсот бесединских лежали дома в столе, под дипломом, и сто из них теперь остались здесь. Не жалко. Заслужили.

Домой ехали в двух извозчиках. Аня в первом молчала, потом сказала, что Екатерина Осиповна звала ее к себе в четверг и что она пойдет. Потом положила голову мне на плечо и уснула. Семён открыл нам, посмотрел и ничего не спросил.

Утром голова была не самая ясная. Когда я пришел, в ординаторской сидел человек.

Не наш. В фуражке с бляхой, в форменной шинели, с кожаной сумкой на ремне. Казенный рассыльный. Он встал,