Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

читавший лекцию, размеренно, как читают то, что знают наизусть. В окно было видно двор и голые деревья. Я успел прочесть все объявления на стене: расписание, список дежурных по анатомическому театру, извещение о лекции по гистологии, которая переносится. И еще раз, с начала.

Дверь открылась.

Она вышла с таким лицом, что спрашивать было не нужно. Вид растерянный, но сияющий.

— Ну что?

— Сказали писать заявление.

Она говорила тихо, потому что по коридору шли люди, но глаза у нее были такие, что тихо не получалось.

— Сейчас. Вадим, все. Я принята.

— Кто с тобой говорил?

— Профессор. Померанцев, из совета. И дама, инспектриса, я не расслышала фамилию. Он спрашивал про латынь, про физику, про гимназический курс, а она про войну. А потом он сказал: пишите заявление, Анна Николаевна.

Заявление она написала тут же, в канцелярии, за столом секретаря, под его диктовку. Прошение о зачислении в число слушательниц, такого-то числа, подпись. Секретарь промокнул, посмотрел на свет, будто проверял, не подделка ли, и убрал в папку.

— Теперь формальности, — сказал он. — Бумаги, справки, все, что положено. Это займет неделю или две. А на лекции можете приходить с понедельника. Расписание на стене. Первый курс, анатомия с восьми.

Мы вышли на улицу, и она первые сто шагов молчала. Потом остановилась.

— Анатомия с восьми. Ты слышал? Я буду ходить на анатомию с восьми утра. Каждый день. В анатомический театр.

— Слышал.

— И буду резать трупы.

— Будешь.

— Господи, — сказала она, — какое счастье.

Я посмотрел на нее расширившимися глазами, она засмеялась.

— Привыкай к тому, что у тебя жена будущий лекарь, а у них странное чувство юмора. Не знаю, слышал ли ты об этом…

— Совсем немного, — кивнул я. — Пару раз пришлось столкнуться. Сначала оторопь берет, потом привыкаешь.

Она снова засмеялась.

Домой мы пошли пешком, и не по прямой. Через Троицкий мост, по набережной, мимо Летнего сада. Потом я поймал извозчика, потому что до Тверской было еще версты две. Аня шла и говорила. Про анатомию. Про то, что надо купить второй учебник, потому что мой старый, и халат. Что она сегодня же напишет Стрелецкой в Харбин, и Гольдину, и еще кому-то.

В извозчике она замолчала. Долго смотрела на Неву, потом на меня.

— Вадим. Неужели у нас началась спокойная жизнь?

— Похоже на то, — сказал я.

— Ты в это не веришь.

— Поверю! Привыкну!

— Правильно. Привыкай, — сказала она и взяла меня за руку.

Статью про активированный уголь я написал за вечер.

Название вышло скромнее, чем у пенициллина. Об угле, обработанном прокаливанием, как средстве при отравлениях и при заразных болезнях кишечника, и о простом способе проверки его поглотительной силы. Смысл был тот же, что и в остальных: не только «действует», но и «сколько». Обыкновенный аптечный уголь, который отпускают от вздутия, поглощает мало. Тот же уголь, прокаленный правильно, в закрытом сосуде, без воздуха, а потом еще раз, с паром, поглощает в десять и в двадцать раз больше. Разница такая же, как между тряпкой и губкой. И проверить это может любой провизор, у которого есть склянка, весы и любой краситель: сколько раствора обесцветит навеска угля, столько у угля и силы. Метиленовая синь, фуксин, что угодно, лишь бы одно и то же для всех партий. Партия, которая обесцвечивает меньше положенного, в дело не идет.

Дальше шло применение. Отравления: мышьяк, алкалоиды, грибы, сулема, все, что глотают по ошибке или нарочно. Уголь взвесью в воде, побольше и как можно раньше, пока яд еще в желудке и в кишках. Брюшной тиф и дизентерия, где уголь связывает не микроба, а то, чем микроб отравляет кровь. Здесь я мог сослаться на Маньчжурию. Ограничения: не при кислотах и щелочах, потому что там надо не поглощать, а промывать, и не вместо промывания, а после него.

Подписал я сам. Лекарь В. Дмитриев. Первая, под которой я подписался лекарем. Веденский, когда я показал ему, посмотрел на подпись дольше, чем на текст.

— В «Русский врач»?

— Туда. Владиславлев печатал трубку, напечатает и уголь.

Веденский согласился и ушел, а я остался думать.

Статья это хорошо. Ее прочтут. Кто-то из уездных врачей попробует, кто-то напишет в редакцию, что все это ерунда, кто-то попробует и напишет, что помогает. Через полгода об угле будут знать в двадцати больницах. Через год, может быть, в двухстах. И в каждой из них провизор будет прокаливать его сам, в своей посуде, при своем огне, и в каждой уголь будет получаться свой. Статья не сделает уголь одинаковым, но… Одинаковым его делает завод.

Нужен завод. Нужны склянки с этикетками, одинаковые, как галоши. И нужен человек, который знает, как продавать одинаковые вещи тысячами.

Такой человек у меня был. Он сидел на Обводном канале, в кабинете с планом завода на стене.

Письмо я написал в тот же вечер. Что у меня есть предложение, которое к резине отношения не имеет, но имеет отношение к тому, чем «Треугольник» силен, и что я прошу встречи.

Ответ пришел утром: рад, послезавтра, в два.

В папке у меня лежало все, что я мог собрать. Статья про зеленку, та, что с Веденским, оттиск. Выписки из журнала лечебницы, по группам, с датами. Статья про уголь, в рукописи. И две склянки: одна с зеленым раствором, другая с черным порошком.

Утеман встал мне навстречу.

— Доктор. Вы написали: к резине отношения не имеет. Признаюсь, я заинтригован. Резина это то, что мы умеем. Что еще мы умеем, по-вашему?

— Продавать. Одинаковые вещи, тысячами, с вашей маркой. И знать, кому.

Он сел и сложил руки на столе.

— Продолжайте.

Я выложил на стол склянки и рассказал. Коротко, как докладывал принцу: что это, откуда, как действует, что доказано и чем доказано. Про зеленку он слушал, глядя на склянку. Про уголь встал, взял вторую, открыл, понюхал, потрогал пальцем и вытер палец платком.

— И ни на то, ни на другое привилегии нет.

— Нет и быть не может. Краситель известен тридцать лет. Уголь известен вообще всегда, а способы его прокаливания уже описаны в чужих патентах.

— То есть любой аптекарь может все это сделать.

— Любой. Если захочет.

— И вы предлагаете мне вложить деньги в то, что завтра сделает любой аптекарь.

— Я предлагаю вам сделать это сегодня. Раньше любого аптекаря. И сделать так, как аптекарь не сделает: чтобы в каждой склянке было одно и то же, чтобы на каждой стояла ваша марка и чтобы врач, покупая, не думал, какую взять. Аптекарь сделает раствор