Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

для своей аптеки. Вы сделаете его для всей России. Пока другие сообразят, вы продадите первые сто тысяч.

Утеман смотрел на меня без улыбки и не перебивал.

— Сто тысяч, — сказал он. — Хорошее число. Большое. А кому?

Я открыл папку.

— Лечебницам. Земствам, они уже берут ваши трубки и знают вашу марку. Красному Кресту, у которого сейчас сотни госпиталей и в каждом гноятся раны. Фабричным амбулаториям. Аптекам. И армии, но с армией я бы не торопился. Общеармейского заказа не будет, интендантство думает годами. А отдельный госпиталь, отдельный отряд, где врач читал статью и хочет попробовать, это возможно, и этого может быть много.

— Аптеки не возьмут то, что не спрашивают.

— Поначалу не возьмут, но потом ситуация изменится. Это лечит — значит, это нужно. Не станет продавать один — продадут соседи, и получат прибыль вместо него.

Утеман молчал долго. Потом придвинул к себе оттиск и стал читать.

— Так, — сказал он. — Теперь я скажу вам, что я об этом думаю.

Он положил оттиск.

— Мысль правильная. Для того чтобы заработать на веществе, не обязательно им владеть. Достаточно первым сделать его товаром. Одинаковым, узнаваемым, с маркой. Мы так продаем галоши, доктор. На галошу тоже нет привилегии, и делают их еще четыре завода, а покупают наши. Потому что знают, что наша не протрется.

— Именно.

— Теперь трудности. Первая. Мы резиновая мануфактура. Лекарства мы делать не можем, и не потому, что не умеем. Потому что не имеем права. На выпуск лекарств нужно разрешение, помещение, которое осмотрят, и управляющий из провизоров, который будет отвечать головой. Заводить свою лабораторию долго.

— Знаю.

— Хорошо. Тогда вы знаете и выход. Мы не делаем сами. Мы находим аптечную лабораторию, которая уже имеет право, и заключаем с ней договор. Они готовят по вашей прописи, под вашим надзором, а мы даем деньги, склянки, этикетки, коробки, рекламу и сбыт. Товарищество вкладывает, лаборатория производит, марка наша. Так уже делается. В этом году в Петербурге одному фирменному средству разрешили именно такой путь, при аптечной лаборатории, я знаю этот случай, потому что пробки в их склянках наши.

Я кивнул.

— Вот видите.

Он позволил себе улыбку.

— Вторая трудность. Зеленка проще. С углем сложнее.

— Согласен.

— Но, думаю, все будет хорошо. Работать быстро мы умеем. Пока другие сообразят, мы наладим производство.

Он встал и подал руку.

— Спасибо, что пришли ко мне, а не к аптечным оптовикам. У них тоже есть деньги.

— С вами приятнее иметь дело.

Утеман улыбнулся.

— Спасибо и за это.

* * *

Глава 3

Человека с грыжей привезли ночью.

Ломовой извозчик с Песков, лет пятидесяти, тяжелый, красный, с руками как лопаты. Доставили его артельщики, на своей же телеге, на сене. Двое из них стояли теперь в приемной с шапками в руках и смотрели на меня так, будто я мог его отругать. Ущемило еще вечером, при погрузке. Он выпил водки, чтобы отпустило, и лег. Начало рвать. Рвало желчью.

Я осмотрел его на столе в перевязочной. Справа в паху выпячивание с кулак, плотное, горячее, не уходит под пальцами. Живот начинал вздуваться, но еще мягкий. Пульс за сто. Рвота горькая, зеленая, без калового запаха. Значит, кишка пока не омертвела. Есть часа два, может, три.

Я послал за Кулагиным. Григорий Иванович уже кипятил инструменты, не дожидаясь команды. За тридцать лет он видел столько ущемленных грыж, что понимал по лицу, куда идет дело.

— Эфир, — сказал я. — Не хлороформ.

— Эфир так эфир.

Больной боялся. Не операции, а того, что ему отрежут «все хозяйство», как он выразился. Я объяснил, что резать будем не там и не то, а кишку, которая застряла в дыре, вернем на место. Он подумал и сказал: ну, режь. Потом попросил не говорить артельщикам, если будет кричать. Я обещал.

Григорий Иванович положил на лицо маску и стал капать, считая вслух.

Разрез над выпячиванием, вдоль пахового канала. Кожа, клетчатка, апоневроз. Под ним грыжевой мешок, напряженный, синеватый. Я вскрыл его осторожно, и оттуда пошла мутная темная жидкость. Кулагин подставил лоток. В мешке лежала петля тонкой кишки, темно-красная, почти черная у самого кольца, раздутая, как кровяная колбаса. Ущемляющее кольцо было плотное, и я рассек его по зонду, вверх, чтобы не задеть сосудов, и петля сразу подалась.

Теперь самое главное. Резать или не резать.

Я вывел петлю наружу, чуть больше, чем нужно, чтобы видеть обе борозды от кольца, и обложил ее салфетками, смоченными в теплом солевом растворе. Григорий Иванович держал их наготове в миске на спиртовке. Кулагин смотрел на часы. Мы ждали. Пять минут. Восемь. Темный цвет стал уходить, сначала по краям, потом ближе к кольцу. Кишка заблестела. По ней прошла волна, слабая, но прошла. Я взял брыжейку двумя пальцами: сосуды пульсировали. Борозды остались, бледные, но без черноты.

— Живая, — облегченно вздохнул Кулагин.

— Да.

Я погрузил ее в живот, ушил мешок и сделал пластику по Бассини: подшил мышцы к паховой связке позади канатика, шелком, в четыре шва. Кожу закрыл узловыми. Повязка. Все. Час и десять минут.

Больной проснулся плохо, с рвотой, как почти все после эфира, и ругался на всю больницу. Но к утру ругался уже тише, а пульс упал до девяноста. Я записал операцию в историю болезни, по порядку, и внизу расписался: ординатор Дмитриев.

Лебедев пришел к восьми, посмотрел повязку, посмотрел живот, посмотрел на меня.

— Бассини?

— Он самый.

— Кишку не резали?

— Порозовела, чего ее резать…

— Повезло мужику. Бывает же такое.

Он одернул халат.

— Идите спать, Вадим Александрович. Обход я проведу.

Я пошел домой, но спать не лег. Аня сегодня шла на лекции в первый раз.

Она ушла в семь. Семён отвез ее на извозчике до самых дверей и хотел ждать, но она его прогнала. Это он мне доложил, когда я вернулся, и добавил, что Анна Николаевна велели передать: ждать не надо, а придет, когда придет.

Она пришла в четвертом часу. Я услышал дверь, шаги и голос Семёна, а потом она вошла в столовую, не сняв шляпы, села, положила на стол сверток в бумаге и посмотрела на меня.

— Ну? — спросил я.

— Кость, — сказала она и развернула бумагу. — Лопатка. Выдают на дом, под расписку, на три дня. На всех не хватает, по одной на троих, но я успела первой. Вадим, ты не представляешь.

— Представляю. Рассказывай.

Она сняла шляпу, бросила ее на стул и стала рассказывать.

В восемь она сидела в аудитории. Аудитория большая, амфитеатром, скамьи в