Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сидел на палубе, привалившись спиной к железу, в своем пальто, и оно спереди было мокрым и черным по-другому, не так, как ткань. Рядом лежал револьвер, из которого он, надо думать, стрелял в меня. Он был в сознании. Когда жандарм наклонился к нему, он поднял голову и посмотрел так, что жандарм отступил.

Я опустился рядом на колени и расстегнул пальто.

Пуля вошла слева, чуть ниже реберной дуги, и выходного отверстия не было. Входное небольшое, с синеватым ободком, кровь из него шла понемногу. Но это снаружи. Живот был вздут и напряжен, и когда я тронул его, Мельгунов не застонал, а только дернул углом рта. Я постучал пальцем по левому боку, пониже. Глухо. Там стояла кровь. Пульс на запястье был частый, нитевидный, я едва его нашел. Кожа серая, губы серые, лоб в холодном поту. Пальцы на руках холодные до самых ладоней.

Все было ясно. Кровь шла в живот, не наружу, а внутрь, и там ее было уже столько, что осталось немного. Такое оперируют немедленно, вскрывают живот, находят сосуд, перевязывают, и то не всякого спасают. А здесь не было ни стола, ни хлороформа, ни лампы, ничего.

— Пить, — попросил он.

— Нельзя.

Жандарм дал мне перевязочный пакет, я положил марлю на рану и затянул бинтом… Потом велел жандармам принести чей-нибудь тулуп и подложил ему под спину, чтобы не сидел на железе.

— Ну что? — спросил Беседин шепотом у меня.

— Плохо. Кровотечение внутрь. Час, не больше.

Беседин ничего не сказал и отошел.

Мельгунов смотрел на меня. Глаза его были такими же, как всегда, светлыми, немигающими, только теперь они смотрели снизу вверх.

— Соколов, — проговорил он. — Или как вас. Кто вы такой? На самом деле.

Голос у него был тихий, но ясный. Голова еще работала.

Я мог не отвечать. Мог сказать «Соколов» и уйти. Но я вспомнил каюту, лампу, которая качалась, и его спокойный голос: докторишку нашли бы в канаве с проломленной головой. Тысяча рублей, ну две.

Я взялся за бороду у левого уха и потянул. Клей держал сильно. Потом усы. Щеки горели, как ошпаренные.

— Дмитриев. Вадим Александрович. Тот самый докторишка.

Он смотрел. Долго, секунд пять. Что-то в его лице сдвинулось, чуть-чуть.

— Будь ты проклят, — прошептал он.

* * *

Глава 2

Я ничего не ответил. Отвечать было нечего, да и некому: он закрыл глаза, и голова его ушла набок, в поднятый воротник. Пульс под пальцами еще шел, частый, едва различимый.

Жандарм топтался рядом.

— Идите, — сказал я. — Здесь больше ничего не сделать.

Мельгунов умер минут через сорок, не приходя в себя. Просто перестал дышать. Я подождал еще немного, послушал грудь, потом накрыл ему лицо его же черной шляпой, которую кто-то поднял с палубы, и встал. Колени затекли, щеки, спасибо любимой женушке, саднило.

Бороду я сунул в карман. Не выбрасывать же.

Беседин распоряжался на носу. Кое-кого уже спускали в кубрик под замок, двое жандармов стояли у люка, третий записывал что-то в книжку. Машинную команду, наоборот, вывели наверх: Беседин собирался вести пароход в Кронштадт своим ходом, и кочегары ему были нужны живые и при деле.

— Готов? — спросил он, увидев меня.

— Готов, — ответил я, не совсем понимая, о чем он — о моем настроении или о гибели Мельгунова.

Он кивнул.

— Вас катер отвезет в город. Прямо сейчас, пока не рассвело как следует. Вам тут быть незачем, а мне без вас пока проще. Лучше потом вызову.

Он посмотрел на мои щеки и усмехнулся.

— Ракетницы отдайте ротмистру на катере. Револьверы тоже, все, что не ваше. Вечером у Гофмана, в семь. Отоспитесь.

— Спасибо.

— Пока не за что. Скажу вечером.

Катер шел два часа. Я сидел в тесной каюте на корме, и молодой ротмистр, который принял у меня оружие, все время порывался о чем-то расспросить, но не решался. В конце концов я закрыл глаза, и он успокоился.

На Гутуевском извозчики стояли у таможенных ворот, как и пять дней назад. Я взял первого попавшегося и назвал Тверскую.

Открыл Семён. Он посмотрел на мое лицо, на саквояж, снова на лицо, и отступил в сторону.

— Анна Николаевна не спала, — сказал он вполголоса.

Аня вышла из столовой. Она была в том же платье, что и пять дней назад, когда клеила мне бороду. Она подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету и посмотрела на щеки.

— Ты ее оторвал. Прямо так, без ничего.

— Прямо так.

— Глупо. Ее спиртом снимают.

Она повернулась к Семёну.

— Принесите, пожалуйста, спирт из кабинета, вату и вазелин.

И только потом начались короткие слезы и объятия.

Остатки клея она отмачивала долго, терпеливо, кусок за куском. Он жег содранную кожу так, что я один раз дернулся, и она сказала: терпи. Потом смазала обе щеки вазелином. Я сидел на стуле в столовой, как в парикмахерской, и рассказывал. Не все. Стокгольм, японцы, ящики, три костра на берегу, стрельба ночью, катер. Не хотел про стрельбу, но иначе никак. Про то, как Мельгунов объяснял мне цену на мою голову, рассказал.

— Он умер, — закончил я. — Пуля в живот. Я ничего не мог сделать.

Аня помолчала.

— Он привозил мне куклу из Варшавы. Она мне запомнилась. Я тебе говорила. Я ее тогда очень любила, лет до девяти.

Она посмотрела на свои пальцы.

— А потом я как-то ее увидела на чердаке и не поняла, что я в ней находила. Обычная кукла. Глаза стеклянные.

Больше она о нем не заговаривала. Ни в тот день, ни после.

— Спать, — сказала она. — У тебя лицо серое. Семён, дайте чаю ему горячего, и пусть спит.

Я лег и проспал полдня. Без снов, как убитый.

…Беседин уже сидел у окна. Как всегда, с газетой.

— Садитесь, доктор. Как щеки?

— Жить буду. Щеки тоже.

— Верю. — Он подождал, пока девушка поставит кофе и отойдет. — Пароход в Кронштадте. Груз выгружен, пересчитан. Команда сидит. Кольчугина взяли утром, дома, он не сопротивлялся и как-то быстро смирился с тем, что случилось. Дорн лежит у себя, при нем двое наших, доктор с Литейного к нему ездит по-прежнему. Как выздоровеет, арестуем. Так что все, что должно было случиться, случилось.

Он помолчал.

— А теперь я вам скажу то, что обещал утром. Спасибо. Не по службе, а просто спасибо, как один человек другому. Вы сделали то, чего от вас никто не имел права требовать, и сделали это так, что нам осталось только подойти на катере