Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

дошло.

Ящики за борт. А кто их видел? Кто видел, как их грузили в Стокгольме, кто считал, кто записывал в книжку? Конторщик Соколов, посторонний человек, которого прислал Кольчугин. И этот конторщик — чужой, ждать от него можно чего угодно. А зачем ему давать такую возможность? Упал ночью за борт, вместе с ящиками. Пьяный. Так получилось.

Рука боцмана в кармане шевельнулась.

Я выхватил браунинг, передернул затвор и направил ему в грудь.

— Стоять. Кто сдвинется, получит пулю. Руку из кармана. Медленно.

Он не понял по-русски или сделал вид. Тогда я шагнул к нему и сам вынул из его кармана то, что там лежало. Револьвер. Короткий, пятизарядный бульдог, какие продают на любом рынке за десять рублей. Дрянь, но на пять шагов убьет не хуже другого. Я сунул его за пояс.

— Аркадий Степанович, — сказал я, — скажите вашим людям, что я не шучу.

Он стоял и смотрел на меня. Глаза не мигали.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Скажите им.

— Никому не двигаться, — произнес он.

Хотя большой необходимости в этом не было. Все и так стояли.

Теперь дальше. Мне нужна была ракетница. Она лежала в каюте, в саквояже, а каюта была в надстройке, шагах в двадцати. Ракета в небо, и Беседин, где бы он ни был, поймет, что здесь что-то не так. Он обещал катер. Если катер где-то рядом, он придет. Если нет…

Об этом я думать не стал.

— Все идут со мной, — сказал я. — Вперед, к надстройке. Медленно, друг за другом, и все время у меня на глазах. Аркадий Степанович, вы первый.

Он пошел. За ним боцман, за ним остальные. Я шел последним, с браунингом, отступив на два шага, чтобы никто не дотянулся. Капитан спустился с трапа и присоединился к остальным, не дожидаясь приглашения.

Плохо было одно. На палубе передо мной шли шестеро, а команды на пароходе двенадцать человек, не считая Мельгунова. Механик, кочегары, повар, кто там еще, все они были внизу, и что они сделают, когда узнают, я не имел понятия. Могли сидеть в машине и не выходить. Могли выйти. Могли выйти с чем-нибудь в руках.

У двери надстройки я велел всем остановиться. Дверь была узкая, коридор за ней тоже, и вести туда шестерых было бы глупостью.

— Стоите здесь. Все. Спиной к переборке, руки на виду. Кто войдет за мной, того я застрелю в дверях.

Я вошел в коридор, спиной вперед, не спуская с них глаз, потом шагнул в каюту. Дверь я оставил открытой, чтобы видеть их. Саквояж стоял под койкой. Я как можно быстрее вытащил его.

…Выстрел ударил из-за переборки, слева. Справа от меня, из стены, брызнули щепки. Дырка в доске была на высоте моей груди, будь я в рост, а я сидел на корточках у саквояжа.

Тонкая переборка. Соседняя каюта. Кто-то из тех, кого не было на палубе, был там, и он слышал, где я, и стрелял на слух.

Я выстрелил в ответ, в левую переборку, туда, откуда пришел выстрел, и еще раз, чуть в сторону. За стеной вскрикнули.

А те, что стояли у двери, разбежались. Все разом, как воробьи. Я услышал топот по палубе в обе стороны, и когда я выскочил в дверь с ракетницей в левой руке, у надстройки не было никого.

Я отжал ствол, вложил патрон, защелкнул, поднял ракетницу над головой и нажал.

Она выстрелила. Грохнуло, руку дернуло, и красный огонь пошел вверх, повис высоко над водой и стал медленно опускаться. Стало светло, как от фонаря. Я увидел палубу, лебедку, брезент на люке, чью-то фигуру у борта, которая тут же присела. И увидел, что стою на самом виду.

Я бросился к трапу на мостик.

Несколько выстрелов. Из-за лебедки, с кормы, откуда-то снизу. Пули били в железо. В темноте, когда ракета погасла, попасть было трудно и в меня, и мне в кого-нибудь, но я стрелял туда, где вспыхивало, потому что больше стрелять было некуда. Выстрелы над водой грохотали так, что можно было подумать, на пароходе дерется полк. Я взлетел по трапу, ввалился в рубку и захлопнул за собой дверь.

Рубка была маленькая, с окнами на три стороны, со штурвалом посередине и с машинным телеграфом сбоку. Рулевой был там. Молодой парень с открытым ртом. Он посмотрел на браунинг и поднял руки.

— Вон, — сказал я и показал стволом на дверь. Он мне был здесь не нужен.

Он вышел, оглядываясь, и побежал вниз по трапу.

Ручка стояла в положении «стоп». Без рубки они никуда не уйдут. Дать ход из машины они могли, но пароход без руля пойдет прямо, а прямо у него берег. Значит, будут сидеть. Или полезут сюда. А сюда узкий трап и одна дверь.

Пуля ударила в окно, и стекло осыпалось на пол. Я присел. Еще одна прошла выше. Я не стал отвечать, чтобы не показывать, где стою.

Потом стрельба стала реже. Потом стихла совсем.

Стало тихо, и это было хуже. Я слышал, как вода шлепает о борт, как где-то внизу стонет человек, длинно, на одной ноте, и как переговариваются на палубе, по-своему, вполголоса. Что они решили, я не знал. Патроны у меня еще оставались. Я сменил обойму на ощупь, переложил бельгийский револьвер в правый карман, чтобы был под рукой, и стал ждать.

Справа, в темноте, послышался звук. Частый, как швейная машина. Он приближался. Потом там вспыхнул прожектор, ударил по воде, нашел пароход и уперся в него. «Северный берег» оказался весь на свету, черный, ободранный.

— На пароходе! — крикнули с воды, в рупор. — Отдельный корпус жандармов! Всем оставаться на местах!

Катер подошел к борту с левой стороны. Низкий, длинный, с трубой и с прожектором на носу, и на носу его, держась за поручень, открыто стоял человек в штатском пальто, которое сидело на нем как мундир.

— Алексей Сергеевич! — крикнул я.

Беседин задрал голову.

— Вы живы?

— Пока да.

— Слава богу.

С катера на палубу полезли жандармы. Много, человек пятнадцать, с револьверами и с винтовками, в шинелях. Команда не сопротивлялась. Их собрали к мачте, поставили лицом к борту, обыскали. Один из команды убит, двое легко ранены. Боцман стоял без шапки и, кажется, не понимал, как это все вышло. Капитан стоял прямо и молчал.

…Светало. Небо на востоке посерело, потом порозовело, и берег, который ночью был черной полосой, оказался обыкновенным берегом: песок, сосны, серые валуны у воды.

Мельгунова нашли на корме, за лебедкой.

Он