Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

шел лед. Не сплошной, а отдельные поля, грязные, ноздреватые, и пароход раздвигал их носом, и они скрежетали по бортам, а потом отставали и оставались за кормой.

Я стоял и смотрел на лед, потому что делать все равно было нечего, и думал.

Вблизи он меня скорее всего не видел. В суде его не было, это точно. Что он видел меня издалека, я допускал. Так и должно произойти. Но издалека я был человеком в пальто и в шляпе, а теперь я человек в пальто, в шляпе, в бороде и с усами. Аня сделала новую внешность хорошо. Семён сказал, что я похож на приказчика с Апраксина, а Семён в таких вещах разбирается. Значит, шансы есть.

А если он все-таки узнает?

Тут все было просто. Команда двенадцать человек. Все они, судя по тому, как матрос снял шапку, свои. Что Мельгунов скажет, то они и сделают. На пароходе, как известно, за бортом много воды. Упал ночью пьяный конторщик за борт. Кто видел? Никто не видел. Бывает! Записали в судовой журнал и пошли дальше.

Оружие у меня с собой было: браунинг, в нем семь патронов, две запасные обоймы в саквояже и нож Стрижака в кармане. Кое-что. Но на пароходе в случае подозрений никто не станет выходить со мной на дуэль. Выстрелят в спину. Или ударят чем-нибудь тяжелым по башке. Весело, однако.

Можно было прикинуться больным. Простуда, кашель, хриплый голос, три дня в каюте, и на палубу выходить только к обеду или вообще не выходить. Но больной, который заперся в каюте, вызывает вопросы. И потом, лежать в каюте четверо суток, не зная, что делается за дверью, еще хуже. Нет. Оставим это на крайний случай.

Кронштадт прошли слева. Дальше лед стал реже, вода потемнела, и пароход начал переваливаться с борта на борт, медленно и широко. Ветер был в лицо. Я постоял еще немного и спустился в каюту.

Все было на месте. Браунинг в кармане, обоймы на дне саквояжа, под бельем. Рядом с ними в тряпке лежала ракетница, которую вечером принес от Беседина рассыльный. Я развернул тряпку и посмотрел на нее еще раз. Здоровая дура, тяжелая, с коротким широким стволом и с курком, как у старинного пистолета. Заряжается одним патроном, толстым, как палец. Ствол для этого отжимается вперед и уходит в сторону. Три патрона к ней лежали тут же, в бумаге. Я завернул все обратно и запихал под белье поглубже.

…Обедали втроем: капитан, Мельгунов и я. Каюта у капитана была немногим больше моей, только с диваном и со столом, привинченным к полу. Повар принес суп, потом мясо с картошкой, все горячее и вполне сносное. Капитан говорил мало и с акцентом. Мельгунов ел быстро, не глядя в тарелку, и после мяса достал из шкафчика бутылку.

— Виски. Шотландское, из Стокгольма вожу. Водка на море плохо идет, а это в самый раз. Будете?

— Спасибо, я не пью.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, — сказал он, — ваше дело.

Он налил себе полстакана, выпил в два глотка, налил еще. Капитан от виски тоже отказался. Мельгунов стал говорить о фрахтах, о ценах на уголь в Ревеле и о том, что портовые в Гельсингфорсе берут теперь вдвое против прошлого года. Всех их, по его мнению, надо вешать. Он говорил и пил, и после третьего стакана лицо у него не изменилось, только глаза стали еще светлее.

Я ждал, когда он спросит, кто я и откуда. Он не спросил. Он говорил про свое, а на меня смотрел, как на пустой стул.

Утром я еще раз увидел, кто на пароходе хозяин.

Он вышел на палубу в восьмом часу, в том же черном пальто, с непокрытой головой. Боцман, здоровый, рыжий, с усами до подбородка, подошел и снял шапку, как вчера матрос. Мельгунов сказал ему несколько слов. Боцман кивнул и побежал. Через минуту трое матросов уже перетаскивали брезент с одного люка на другой, а Мельгунов стоял и смотрел, засунув руки в карманы. Потом он поднялся на мостик. Капитан подвинулся, освобождая ему место у поручней. Даже не так: капитан подвинулся раньше, чем Мельгунов дошел до верхней ступеньки.

Беседин говорил, что команда к Мельгунову отношения не имеет. Похоже, ошибался.

В десять он спустился с мостика с двустволкой. Хорошее ружье, центрального боя, с потертым цевьем. Он встал у борта, переломил его, вложил два патрона, закрыл и поднял. Чайки шли за пароходом, десятка полтора, крича и ныряя к пене за кормой. Он выстрелил. Одна кувыркнулась и упала в воду. Остальные разлетелись, покричали и через минуту вернулись. Он выстрелил еще, и упала еще одна.

Он стрелял с полчаса. По чайкам, по стае уток, которые поднялись с воды далеко слева, и одну он все-таки достал, по гагаре, что нырнула раньше, чем долетела дробь. Мазал он часто. Птицы падали на воду и оставались там, а пароход шел мимо, и никто их не подбирал, да и подбирать было незачем. Никто не собирался их есть. Он стрелял, потому что ему это нравилось и потому что птицы падали.

Я стоял с наветренной стороны и думал, что Аня описала мне другого человека. Тот, о ком она рассказывала, носил перчатки, кланялся в передней, говорил «мое почтение, Анна Николаевна» и вез ей из Варшавы куклу. Этот стоял с ружьем на палубе собственного парохода, наливался виски с утра и стрелял по птицам ради удовольствия. Здесь ему не перед кем было притворяться. Здесь одни свои.

Днем он отсыпался. К обеду вышел снова почти трезвый, ел, пил виски, что-то рассказывал.

— Алексей, — сказал он мне в дверях, — зайдите ко мне после. Поговорим.

Каюта у него была на корме, самая большая из трех. Койка с занавеской, стол, кресло, привинченное к полу, шкаф. На столе бутылка, два стакана и коробка с патронами, ружье стояло в углу. Лампа под потолком качалась вместе с пароходом, и тень от нее ходила по переборке туда-сюда.

— Садитесь.

Я сел. Он налил себе, посмотрел на второй стакан, вспомнил, что я не пью, и убрал его в шкаф.

— Кто вы такой, Соколов?

Спросил он это не так, как спрашивают на допросе. Скорее так, как спрашивают у нового работника, умеет ли он что-нибудь. Но глаза при этом не мигали.

— Служу по страховому обществу. У Михаила Борисовича там пай. Оценщиком. Ездил по пожарам, описывал убытки, составлял акты. Что сгорело, что уцелело, что застраховано на сто, а стоит десять. Сейчас на поручениях