Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Петербурге каждую ночь кого-нибудь находят в канаве.

Он говорил это совершенно спокойно. Я сидел в кресле, привинченном к полу, с приклеенной бородой на лице, и слушал, как человек напротив объясняет, что меня следовало убить. Страха при этом я не чувствовал, злости тоже. Скорее любопытство: не каждый день слышишь такое. Спектакль одного актера и одного зрителя.

— А он? — продолжал Мельгунов. — Он начал тяжбы. Суды, жалобы, Синод, свидетели, эксперты. Присяжные поверенные, которым платят за час. И пролетел! По всем статьям. Дочь оправдали, брак не расторгли, докторишка на свободе и, говорят, награды получил. Граф бесился так, что в доме прислуга по стенам жалась.

— Почему не сделал, как вы говорите?

Я спросил это как можно равнодушнее. Мельгунов посмотрел на меня, и я подумал, что перегнул. Но он был слишком пьян.

— Жена запретила, — сказал он. — Графиня. Вы не поверите, Соколов. Эта женщина двадцать лет молчала. Двадцать лет! Или больше. Она в собственном доме говорила тише горничной. А тут подняла голос. Сказала графу, что если с доктором что-нибудь случится, она будет знать, чьих это рук дело, и молчать больше не станет. Тихая, а упрямая. Два сапога пара они с дочкой, хахаха. Я, признаться, не ожидал. И граф не ожидал. И граф испугался. Не жены, конечно, а того, что смертоубийство выйдет ему боком. Он труслив. Как все, кому есть что терять. Кричать он может, а вот делать…

Он выпил и помолчал. Лампа качалась, и тень ходила по переборке.

— Но посмотрим, — сказал он тише. — Посмотрим. Графиня графиней, а люди в Петербурге всякие. Если докторишку вдруг убьют какие-нибудь люди, о которых граф знать не знает, что тогда? Тогда граф станет бояться. Что его имя теперь замазано кровью, что кто-то что-то знает, что кто-то придет и спросит. А напуганный граф — это совсем другой человек. С ним гораздо легче разговаривать. И денег с него…

Он не договорил. Посмотрел на стакан, потом на меня, и его светлые глаза на секунду стали трезвыми. Он понял, что сказал лишнее.

— Ладно, — сказал он. — Заболтался. Идите. Вы же никому не расскажете то, что слышали? Впрочем, какая разница. Одно дело — знать, другое — доказать.

Я встал и пошел к двери.

В своей каюте я сел на койку и долго сидел так, не зажигая лампы. Пароход переваливался, машина стучала, за иллюминатором было черно. Аня была права: Мельгунов ничей. Не человек графа. Он просто зарабатывал деньги, ждал заварухи и готовился к ней, а убийство в его планах было чем-то вроде удачной сделки, которую жаль упускать.

Что ж. Теперь я хотя бы знал себе цену. Тысяча, ну две.

…Ночью я спустился в трюм.

Ход туда был с палубы, через малый люк у фок-мачты, который на ночь задраивали брезентом на клиньях. Я выбил один клин рукояткой ножа Стрижака, отогнул угол брезента и спустился по железному трапу в темноту, где пахло смазкой и мокрым деревом. Фонарь с заслонкой я зажег только внизу, приоткрыв ее на палец. В принципе, ничего такого я не совершал. К грузу я имею большее отношение, чем кто бы то ни было на корабле.

Ящики стояли в два яруса, принайтованные. Револьверы стояли с краю, у переборки, в третьем ряду. Крышка на гвоздях. Я поддел ее ножом с четырех углов, по очереди, отжимая понемногу, чтобы гвозди вышли прямо и доски не треснули. Скрип был, но машина стучала громче.

Внутри, в стружке, лежали револьверы, штук двадцать, разных, вперемешку, и коробки с патронами. Я выбрал тот, что показался приличнее: бельгийский, шестизарядный, покрупнее карманного, с коротким стволом. К нему коробку патронов, подходящих по калибру. И ракетницу из соседнего ящика, одну, с тремя патронами. Своя у меня была, но две ракетницы надежнее, чем одна. Простая арифметика.

Крышки я поставил на место и вбил гвозди той же рукояткой, обернув ее тряпкой, чтобы не звенело. Проверил рукой: держатся. Клин на люке я тоже вбил, как было.

Револьвер, патроны и вторая ракетница легли в саквояж, под белье, к первой. Саквояж стал тяжелым. Как у доктора, который едет к роженице.

…Под конец пути пароход пошел странно. Вечером четвертого дня, когда впереди должен был показаться Кронштадт, капитан сбавил ход и стал ходить вдоль берега зигзагами, как человек, который тянет время. Я спросил у Мельгунова, в чем дело.

— Подойдем ночью, — сказал он.

Я не стал спрашивать, зачем. Хотя странно. Если с таможней договорено, то чего ждать ночи?

Спать я не лег. Бельгийский револьвер я переложил из саквояжа в карманы пальто, сел на койку, не раздеваясь, и слушал машину.

Она остановилась во втором часу. Просто остановилась: стук, к которому я привык за четыре дня, оборвался, и стало слышно, как вода шлепает о борт. Пароход еще шел по инерции, потом закачался на месте.

Я вышел на палубу.

Было темно. Одна луна и звезды. Огни на пароходе погасили, и только на мостике за стеклом рубки тлел компас. На носу, у самого форштевня, стояли люди. Мельгунов, капитан, боцман, еще трое или четверо. Все смотрели вперед, в темноту, и никто ничего не говорил.

Я подошел и встал рядом. Мельгунов повернул голову, увидел, кто это, и повернул обратно.

Берег был близко. Несколько верст. Черная полоса, чуть темнее неба. И на этой полосе, на одинаковом расстоянии друг от друга, горели три огня. Костры. Один, второй, третий, как три точки на линейке.

— Что это? — спросил я.

— Это сигнал, — сказал Мельгунов. Голос у него был злой и трезвый. — Должен быть один. Один костер, вон там, левее. А три значит: не подходи. Нас ждут. Кто-то прознал про груз. Не знаю кто, но там засада. Жандармы, полиция, кто угодно.

Он повернулся к капитану и что-то сказал. Капитан кивнул и пошел к мостику.

— Все за борт, — сказал Мельгунов мне, хотя я не спрашивал. — Сейчас. Открываем трюм и все в воду, до последнего ящика. Пустой пароход из Стокгольма имеет право идти, куда хочет.

— Как за борт? — удивился я. — За это же плачены деньги. Огромные.

— Уж лучше потерять чужие деньги, чем идти на каторгу. Не согласны?

Я не ответил. Я смотрел на него и увидел, как его глаза ушли в сторону от меня, вправо, туда, где стоял боцман, и задержались там на секунду, и вернулись. Он ничего не сказал. Он просто посмотрел. Но боцман переступил с ноги на ногу и опустил правую руку в карман бушлата.

И тут до меня