Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

глаза…

— Хорошо. Когда?

— Завтра в четыре пополудни. Гутуевский, Морской канал. Пароход «Северный берег».

— Письмо для капитана я вам дам сейчас.

Он сел и стал писать.

— Бумаги были заготовлены на Дорна, но фамилии в них нет: предъявителю сего, доверенному от фрахтователя, поручается сопровождать груз и наблюдать за погрузкой. В судовой роли вас впишут конторщиком, чтобы не спрашивали заграничного паспорта. Фамилию капитану назовете, какую хотите, ему все равно.

Он сложил письмо, но не запечатал, а вложил в конверт вместе с другой бумагой, на бланке какой-то торговой конторы, и подал мне.

— Спасибо, Вадим Александрович. Вы не представляете, как вы меня выручаете.

Я представлял. Возможно, лучше, чем он.

Через час мы сидели в кафе с Бесединым.

— Деваться некуда, — сказал он, дослушав. — Надо плыть. Иначе не погрузят. Там отдают груз только человеку с письмом Кольчугина, и если человек не приедет, груз останется в Стокгольме, а мы останемся с носом.

— А как же таможня?

— Таможню они считают улаженной. Дорн ходил к таможенным, мы даже знаем, к кому. Там берут денег, наверное, больше, чем где-либо в Петербурге. Мы это не трогаем, пусть думают, что все у них хорошо. Дорн, кстати, болен по-настоящему. Лежит, к нему ездит доктор с Литейного.

Беседин немного помолчал.

— На пароходе вас, скорее всего, никто не знает. Экипаж небольшой, ревельские и финны, капитан ходит на нем третий год. К графу и к Мельгунову они отношения не имеют, кроме жалованья. Мельгунов на пароходе не появится, ему незачем, он сидит в конторе и считает фрахт.

Беседин еще помолчал.

— А как пароход вернется, на него зайдем мы. В крайнем случае у нас будет катер, зайдем на него еще в море. Подадите сигнал ракетницей, если что-то пойдет не так. Ее мы вам дадим.

— Хорошо.

— Теперь о вашем лице. Может, вам какую-нибудь бороду все-таки приклеить? На всякий случай. У нас есть специалисты.

— Спасибо, я сам сделаю. Жена наклеит, мне с ней проще.

…Аня открыла коробку с гримом на моем столе и стала раскладывать. Коробка осталась с того вечера, когда она делала из Мити девушку: пудра, карандаши, баночки, клей в пузырьке, креповый волос в пакетах, коричневый и рыжий.

Всего я ей рассказывать не стал. Но что отправляюсь на пароходе на несколько дней, это она знала.

Она усадила меня к зеркалу и велела не шевелиться. Клей пах спиртом и чем-то смолистым. Она наносила его кисточкой, тонко, вдоль челюсти, и прижимала волос ладонью, подержав, пока не схватится. Борода получалась короткая, коричневая. Усы она сделала отдельно, гуще, и опустила концы книзу.

— Не чеши, — сказала она. — И не мочи. Умываться будешь до бровей.

— А есть как?

— Аккуратно.

Семён стоял в дверях и смотрел так, будто ждал, когда можно будет засмеяться.

— Вадим Александрович. Вы теперь как из мануфактурного, старший приказчик. Который на Апраксином.

— Похоже, — сказала Аня. — Я такого и хотела.

Из зеркала на меня смотрел человек, которому я бы не дал в долг. Лицо стало шире, рот куда-то пропал, и к возрасту прибавилось лет десять. Аня отступила, посмотрела, поправила усы у левого угла и села.

— Ты вернешься через пять дней.

— Через пять. Шесть-семь, если не повезет с погодой.

— Возвращайся побыстрее, пожалуйста. Когда тебя нет, мне иногда почему-то становится страшно.

Гутуевский остров начинался за железнодорожными путями, и извозчик дальше таможенных ворот не поехал. Я пошел пешком вдоль Морского канала, мимо пакгаузов, мимо вагонов, из которых грузили мешки, мимо двух больших пароходов под чужими флагами, у которых на палубах кричали по-английски. «Северный берег» стоял дальше, где причал был пониже и погрязнее. Небольшой, черный, с одной трубой и с надписью белым по корме. У трапа стоял матрос в вязаной шапке и грыз семечки.

— К капитану.

Он мотнул головой наверх.

Капитан оказался немолодым, седым, с обветренным лицом. Он прочел письмо Кольчугина, потом бумагу на бланке, сложил обе и вернул мне.

— Хорошо. Вы при грузе. Каюта вторая по правому борту. Отход в четыре, с водой. Фамилия ваша как?

— Соколов.

Он записал ее в книгу.

Каюта была узкая, с одной койкой и с иллюминатором на причал. Я поставил саквояж, пощупал, на месте ли браунинг, и вышел на палубу, потому что в каюте делать нечего, а на причале все-таки есть на что смотреть.

Увы, я оказался очень прав.

С пристани к пароходу шел человек. Не спеша, вдоль воды, обходя лужи. Невысокий, ниже меня на голову, но крепкий, в черном пальто, застегнутом наглухо, в черной шляпе, и из-под шляпы назад были зачесаны седые волосы. Лицо я с этого расстояния не разобрал, да мне и не нужно было его разбирать.

Аня описывала мне его раньше. Всегда в черном, я его в другом цвете не видела ни разу. Седой, зачесан назад, ниже тебя, но крепкий.

Это был Мельгунов. Он шел к трапу.

* * *

Петербургский врач 10

Глава 1

Уходить с палубы я не стал. Так будет еще хуже.

Он поднялся по трапу не спеша, держась за поручень. Матрос с семечками выпрямился и снял шапку. Капитан вышел из-под мостика навстречу, и они о чем-то коротко поговорили. Тот показал головой в мою сторону. Мельгунов повернулся.

Вблизи он оказался таким, каким его описывала Аня, только старше. Лицо сухое, желтоватое, с глубокими складками от носа к углам рта. Волосы седые, гладко зачесаны назад. И глаза, о которых она говорила: светлые, почти без цвета, как вода в стакане. Они посмотрели на меня, и я подумал, что вот сейчас все и решится.

— Вы от Михаила Борисовича? — спросил он.

— Да. Соколов, Алексей Иванович.

— Мельгунов, Аркадий Степанович. Пароход мой, груз ваш, командует капитан. Каюту вам дали?

— Дали.

— Хорошо. Обедаем в шесть, у капитана.

Он еще раз оглядел меня, сверху донизу, без всякого выражения, и пошел к мостику. Капитан пошел за ним. Про Дорна он не спросил ни слова: видимо, в курсе, что он лежит, и его это устраивало.

Все. Не узнал. Или узнал и ничего не сказал, что было куда хуже. Но об этом я старался не думать.

Отошли в четыре, как и было сказано. Машина застучала под палубой, причал с пакгаузами поплыл назад, и «Северный берег» вышел в Морской канал, между дамбами, мимо вех. Впереди был Кронштадт, серый, низкий, с трубами и мачтами, а за ним залив. По воде