Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Михаил Борисович был в кабинете, за столом, с папкой, и порошок принял только что.

— Одну минуточку, — сказал он мне, — я сейчас.

Он закрыл папку, взял ее левой рукой, встал и пошел к сейфу. Встал к нему боком. Три щелчка. Засовы. Дверца открылась, папка легла на полку, дверца закрылась, и внутри стукнуло опять.

— Не обижайтесь, — сказал он, как и в прошлый раз.

— Привычка! — хмыкнул я.

Он посмотрел на меня с удивлением, потом вспомнил, что сам это говорил, и засмеялся.

Перевязка заняла десять минут. На третий день ложе было еще суше, краснота ушла, и кое-где у краев уже тянулась тонкая розовая пленка. Он заснул, не дождавшись косынки.

Я подождал. Потом я прикрутил фитиль у лампы в комнате, чтобы не светила ему в лицо. Другую лампу, со стола в кабинете, я поднес к сейфу сбоку и низко, чтобы свет шел по дверце вскользь.

Семь кнопок были матовыми. Три блестели. Пятном посередине, там, где палец прижал масло и снял пыль. Два, шесть и девять. На шестерке пятно было смазано вбок.

Я поставил лампу на пол, нажал двойку, шестерку, девятку и повернул ручку. Ручка не пошла. Я вернул ее назад, кнопки выщелкнулись сами, и я нажал их снова, в другом порядке. Второй раз ничего. Третий ничего. Двойка, девятка, шестерка. Внутри стукнуло, глухо, как тогда, и ручка повернулась.

Дверца оказалась тяжелой. Внутри было три полки. Наверху папки, тесемками наружу, штук шесть. Посередине железная шкатулка, пачка кредиток под резинкой и старый револьвер в кобуре, с коробкой патронов рядом. Внизу папка, та самая, сегодняшняя, и рядом другая, потолще, из серого картона.

Я взял сегодняшнюю, положил на стол под лампу, запомнил, как лежала, и развязал тесемки.

Сверху были письма. Два по-французски, одно по-немецки, на хорошей бумаге, без обратного адреса, и я не стал их пока читать. Под письмами лежали листки, сколотые булавкой. Разного размера: половинки писчих листов, четвертушки, одна визитная карточка, оборотом кверху. Я снял булавку и стал перекладывать их по одному.

На каждом было одно и то же. Название парохода, а под ним, кто за пароходом стоит. Контора, город, иногда фамилия. Написано разными руками: одна размашистая, другая мелкая, аккуратная, будто конторская, третья карандашом, печатными буквами, как пишут, когда не хотят, чтобы узнали руку. Некоторые перечеркнуты крест-накрест карандашом или чернилами, и рядом коротко: «отказ», «болтлив», «продан». Я насчитал двадцать девять. Ревель, Гельсингфорс, Або, две шведские конторы, одна датская. Пароходы назывались, как называются все пароходы на свете: «Ольга», «Вега», «Эстония», «Три брата» и так далее.

Я вынул лист и карандаш и начал бегом переписывать. Название, контора, город, пометка, если есть. На двадцать девять записей ушло несколько минут, и за это время из малой комнаты не донеслось ни звука, кроме спокойного дыхания.

Потом я сложил листки в том порядке, в каком снял, и сколол той же булавкой в те же дырки. Положил под письма, завязал тесемки тем же узлом и убрал папку на полку, тесемками к стенке. Дверцу закрыл, и засовы стукнули сами.

Кнопки я протер спиртом, все десять, и дверцу под ними, чтобы ликоподия не осталось ни крошки. Теперь они блестели, как в первый вечер.

Записку я оставил, как всегда. Лист с пароходами лежал у меня во внутреннем кармане, и по дороге домой я разок проверил, там ли он. Дело вышло напряженное, адреналин в теле прямо-таки кипел. Но масоны — вроде бы не якудза, головы провинившимся не режут.

Хотя кто их знает. Может, замуровывают живьем в стену. Вольные каменщики, как-никак.

Беседин прочел список дважды. Первый раз быстро, пробежал глазами, второй медленно, водя пальцем.

— Это они, — сказал он. — Пароходы, с одним из которых хотят договориться. Пароход и за ним хозяин. Все мелкие, все на Балтике, все берут сборный груз и ходят, куда заплатят. Вычеркнутые это те, кто не подошел. Отказал, запросил лишнего, или к нему не смогли подступиться.

Он ткнул пальцем в одну строчку.

— А этот, кажется, просто утонул. Осенью, у Гангута. Наверняка по памяти не скажу, но вроде так.

— Зачем им такой огромный список?

— Ну, как… Оружие в чемодане не привезешь, доктор. Нужен пароход, и такой, где хозяин и капитан либо знают, что везут, либо их можно использовать, как говорится, «втемную». Кто согласится везти винтовки в столицу в разгар войны? Мягко говоря, не всякий. Отсюда список. Они перебирают.

Он положил лист на стол.

— А беда в том, что с кем они в конце концов сговорятся, а какой пароход и откуда он пойдет, неизвестно. У них тридцать вариантов, а со временем может стать и больше.

Он замолчал. За соседним столиком два студента спорили о чем-то своем.

Я смотрел на список и вдруг подумал о человеке, который до января предлагал услуги Гапону.

— Алексей Сергеевич. А если кандидат будет один?

— Что значит один?

— Я знаю того, кто согласится. Не «может быть», а точно. Он не боится ни полиции, ни жандармов, потому что торговался с Гапоном. Деньги он любит больше всего на свете. Вы сами говорили: корысть чистая, как спирт.

Беседин посмотрел на меня.

— Мельгунов.

— У него пароход. Графский. Он им распоряжается целиком, вплоть до фрахтов. Гривцов говорил так.

— Вы предлагаете вписать его в список.

— Тайком. Тридцатым. Записки там разными почерками. Одной больше, одной меньше. Кольчугин не вспомнит, кто ее принес.

Беседин откинулся на стуле и стал крутить головой из стороны в сторону.

— Интересно, — сказал он. — Интересно. А остальных… — Он подумал. — А остальных мы напугаем. Или устроим так, чтобы они отпали сами. И у Кольчугина останется один кандидат. Тот, которого мы держим за все места одновременно, ха. Пароход знаем, хозяина знаем, порт знаем. Идеально.

— Мне нужно знать, как называется пароход и как называется контора. Точно, как на вывеске. Иначе записку не сделать.

— Это мы сделаем прямо сейчас. Подождите меня здесь.

Он надел шляпу и вышел. Через окно я видел, как он перешел Литейный и скрылся за углом. Он вернулся через пять минут, повесил шляпу на крючок и сел.

— Сейчас принесут.

Но сначала принесли еще кофе. Мы пили и говорили о чем-то постороннем. Он спросил про Павлова, правда ли, что тот постоянно кричит, и я сказал, что правда. Он рассказал, что в молодости хотел в медицинскую академию, но не любил латынь и передумал.

Через полчаса вошел молодой человек в штатском пальто, в котелке, с усиками. Пальто ему не помогало: спину он держал, как в