Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

конторские, страховой конторы, бланки с ее названием, письма о полисах. Второй ящик почти пуст, ни одной бумаги, одни канцелярские мелочи. В третьем — то же самое.

Шкафы. Своды законов, кассационные решения, французские книги в желтых обложках, страховое дело в трех томах, атлас. Я провел рукой по корешкам. Все стояло на месте.

Сейф. Я подошел и посмотрел на дверцу вблизи, не касаясь. Два ряда кнопок, по пять в каждом, с цифрами, латунные, гладкие, одинаковые. Ни одна не потерта больше других. Фабричная табличка с американским названием. Ручка. Все. Закрыт он надежно, однако…

Часы в углу пробили. Я вернулся к столу, взял лист бумаги и написал: рана чистая, признаков воспаления нет, спите спокойно, завтра в восемь вечера приду опять. Подписал и положил под пресс-папье, на видное место. Я вышел, прикрыв дверь.

Егор ждал в коридоре.

— Михаил Борисович спит. Принял снотворное, проснется скорее всего утром. Не будите. Через час загляните в дверь, не входя, посмотрите, что дышит, и все. Завтра я приду в восемь.

— Слушаюсь.

Едва зайдя домой, я отправил записку Беседину. Срочно. Бегом. Можно было бы и завтра, но хотелось бы определиться сегодня.

У Гофмана к этому часу было пусто. Буфетчик что-то протирал и не поднял головы, когда я вошел. Беседин сидел у окна, в пальто, без газеты, и перед ним стояла чашка, к которой он не притронулся.

— Садитесь, доктор. Что-то случилось?

— Ничего плохого. Наоборот.

Я рассказал коротко. Позвал к себе, говорил о сломанном доме и жертвах, потом показал руку. Опухоль под ногтем, я убрал ее сегодня утром на Тверской. Он боится боли и просил перевязки на дому, и я хожу к нему каждый вечер, сколько понадобится. Сегодня он принял веронал и заснул при мне, и я просидел в его кабинете полчаса один. Дальше он, скорее всего, так же будет принимать его.

— И?

— В кабинете ничего нет. Ни одной бумаги, кроме конторских. Все у него в сейфе. Американский, без ключа, кнопки. Он им гордится, как ребенок. Порядок кнопок знает он один, так он сказал. Ни слуга, ни Дорн.

Беседин помолчал, потом нахмурился.

— Я хочу заглянуть в этот сейф, Алексей Сергеевич.

Он посмотрел на меня.

— И как это сделать?

— Есть кое-какие соображения.

Глава 24

— Кнопок десять, — сказал я. — Он нажимает три. Я слышал: три щелчка, потом засовы. Если кнопки перед этим протереть начисто и покрыть чем-нибудь, что держит след пальца, назавтра будет видно, какие три. А порядок из трех кнопок — это несколько вариантов. Перебрать их — две минуты.

Беседин молчал и смотрел в чашку.

— Чем покрыть?

— Найду. Дело аптечное.

— А если он проснется?

— От веронала так не просыпаются. Он спал при мне сегодня, я щупал пульс и разматывал бинт, и он не шевельнулся. Завтра он опять его примет, я в этом почти уверен. Перевязки он боится больше, чем полиции.

— Вы почти уверены…

— Почти. Совсем без риска бывает только на кладбище.

Он повернул чашку ручкой к себе.

— Хорошо. Только из сейфа не выносите ничего, ни листа. Смотреть, читать, запоминать — можно. Если что-то стоит переписать, переписывайте, но чтобы бумага легла на то же место и той же стороной. Он может помнить, как лежали бумаги.

— Разумеется.

Он одобрительно кивнул, положил на стол мелочь и встал.

— Тогда до следующей записки. Спокойной ночи, доктор.

Ликоподий я взял утром у Зайцева, сказав, что для опыта. Он отсыпал в бумажный пакетик, не спрашивая, для какого. Ликоподий вещь копеечная, им пересыпают пилюли, чтобы не слипались. Вазелиновое масло у меня и так было. Днем я сдал гистологию: час у микроскопа, срезы, окраски, и профессор, который ни разу не повысил голоса, так что после Павлова было даже скучновато.

Вечером Егор взял пальто и сказал вполголоса, что Михаил Борисович уже в малой комнате и опять принял.

— Принял… порошок?

— Тот самый. Велел передать, что вы будете ругаться, но он все равно принял.

Кольчугин сидел на диване в халате, с рукой на косынке, и глаза у него уже потихоньку плыли.

— Не ругайтесь, — сказал он. — Это последний раз. Наверное.

— Вы к нему привыкнете, Михаил Борисович. Через месяц не сможете уснуть без порошка. Это не мое мнение, это то, что о веронале уже пишут.

— Через месяц у меня не будет болеть палец. Тогда и буду отвыкать. Отвыкать — не привыкать.

Последняя фраза очень верна, но только в противоположном смысле. Привыкнуть легко, а отвыкнуть… Ну да ладно.

Убеждать его дальше я не стал. Мне это было на руку, чего уж там. Что он там говорил, человек должен быть принесен в жертву обществу? Вот я как раз тебя и приношу. Не хочется, а надо.

Он подал руку и отвернулся к стене. Я снял бинт. Ложе сухое, по краю чуть красное, без отделяемого, зеленый ободок держится. Все шло, как должно идти на второй день. Я положил марлю с вазелином, чтобы завтра не отмачивать, забинтовал и надел косынку. Когда я затягивал узел, он уже спал, приоткрыв рот. Пульс полный, дыхание глубокое. В аптечной коробке на столике оставалось восемь облаток, вчера было девять.

В кабинете я посмотрел на кнопки вблизи. Латунь. На каждой цифра. Егор, видимо, вытирал их вместе с остальной мебелью в доме, потому что они блестели одинаково, и на них не было ничего, кроме лампы, которая в них отражалась.

Марлю я смочил спиртом и протер каждую кнопку, ободок вокруг нее и дверцу под ними. Спирт высох за минуту. Потом я капнул на марлю вазелинового масла, размял каплю, чтобы марля стала едва жирной, и прошел по кнопкам еще раз. Слоя не нужно, нужен след, чтобы латунь не заблестела мокрым и не потянула пыль с воздуха. Я посмотрел, наклонив голову. Блестело так же, как до этого.

Дальше ликоподий. Я взял на ватку щепотку и стал прикладывать ее к кнопкам, прям как пудрят, не растирая. Желтая пыль ложилась на масло тонко, и лишнее я сдувал. Через пять минут кнопки стали матовыми, все десять одинаково, и при лампе это была все та же латунь. Никто ничего не заметит, если станет изучать с увеличительным стеклом в руке.

Потом я написал на листочке, что рана чистая, положил его под пресс-папье, и вышел.

— Через час загляните, — сказал я Егору. — Не тормошите его. Дышит, и ладно.

— Слушаюсь.

На следующий вечер Егор доложил то же самое, только на этот раз