Читать интересную книгу "Призрачная невеста - Шелби Махёрин"

лесу. Кругом по всему лесу искрились льдинки.

Они сверкали на листьях, как крошечные кристаллы, гладкие и острые, и я бы скорее вонзила их себе в глаза, чем заговорила о сестре. Медленно выдохнув по-зимнему холодный воздух, я попыталась придумать, о чем поговорить. О чем угодно, лишь бы хоть ненадолго отложить неприятный разговор.

– Так… хм… как думаешь, почему здесь… – я беспомощно обвела рукой папоротники, доходившие нам до колена, – все так произошло?

Он удивленно посмотрел на меня черными глазами.

– Я про лед. Слезы, ну… замерзли, но ты, разумеется, и сам это видишь.

Он покачал головой.

– Селия…

– Видимо, завеса влияет на температуру. Мне как-то попалась маленькая прореха, через которую, наверное, прошел восставший, и в мире духов… намного холоднее. Там всегда идет снег или, может, пепел падает – я так и не поняла. Но это объясняет, почему и здесь холодает. – Слова срывались с губ стремительно, потом еще быстрее, и я нервно засмеялась. Смех обжег горло. – Но зато красиво, да? Лед сверкает. Навевает мысли о рождественских подарках и белоснежных шарфах, ледяных дворцах, апельсиновых деревьях и… и…

Я оступилась и чуть не споткнулась о камень в папоротнике, но Михал подхватил меня за локоть.

Его прикосновение обожгло кожу сквозь фиолетовый шелк рукава.

– Селия.

Он посмотрел на меня, мускул на его лице дрогнул. И на миг что-то нежное, почти ранимое, промелькнуло в его глазах. Я приготовилась к неизбежному. Мысли метались, пока я пыталась придумать что-нибудь – что угодно! – лишь бы задержать его слова.

– Моје sunce[8]. Мы должны поговорить о Филиппе.

«О Филиппе».

Я закрыла глаза. Ее имя казалось хрупким, как снежинки, падающие сейчас с неба. Я не ощущала их холодного прикосновения, но чувствовала влажные поцелуи, пробуждавшие воспоминания.

Вот Филиппа берет меня за руку, и мы бежим к реке. Сапожки пачкаются, в волосах запутываются листья. Мы смеемся. Танцуем.

Филиппа склоняет темноволосую голову над книгой со сказками, ведя пальцем по строчкам.

Филиппа чистит мне апельсин. Филиппа плачет. Филиппа швыряет мне нож в спину. Филиппа, обхватив живот, стоит над изувеченным мертвым Фредериком и молча отворачивается.

На последнем видении я распахнула глаза, снежинки упали на ресницы, застлали все белой пеленой. Снова в горле встал мерзкий ком, но я проглотила его.

Потому что моя сестра поднялась из могилы, и никакие слезы этого не изменят. Потому что Матильда сказала, что все мертвецы до единого должны упокоиться, и только тогда завеса исцелится – восстановится природа, наш мир. Но как мне обречь на смерть родную сестру? Как мне отправить ее обратно в могилу? Ведь она этого не заслуживала.

Михал смахнул снег с моих ресниц – его прикосновение было нежным. В груди вспыхнул необъяснимый гнев. Несправедливо! Все так несправедливо, и я ничего не могла поделать. Внезапно все стало невыносимым, мучительным, и я отшатнулась от его ладони, словно он ударил меня.

– Нет.

Михал стиснул зубы, но снова взял меня за руку.

– Ты слышала, что сказала Матильда. Завеса не исцелится сама по себе.

– А может, мне все равно. – Я приподняла подбородок, чтобы он услышал каждое слово. – Не хочу это с тобой обсуждать.

– Почему? – едва различимо произнес он, но я все равно услышала его голос, ощутила его. – Мы же друзья.

– Да, но…

– Разве друзья не общаются? – Михал подошел чуть ближе ко мне, словно не смог удержаться, и в животе у меня разлилось тепло. – Разве не полагаются на помощь друг друга? Разве не говорят друг другу правду?

«Правду».

Хотелось засмеяться или заплакать. Мы с Михалом никогда не говорили правду – не всю, во всяком случае, и не друг другу. С минуты нашей первой встречи на кладбище мы избегали всего того, что происходило между нами, по возможности, не обращали внимания и прятались за играми и вопросами, когда избегать уже не получалось. Никогда мы не были до конца честны друг с другом, и теперь он хочет поговорить откровенно? И как удобно, что речь идет о моей сестре, а не о нем.

Не о нас.

– Хочешь поговорить? Хочешь правду? Хорошо.

Схватив его за рубашку, я приподнялась на цыпочки так, что наши губы соприкасались, и заговорила. Отбросила предосторожность, не задавалась вопросами, зачем и почему.

– Расскажи мне о том, когда вампиры пьют кровь друг друга.

Михал прищурился.

– Я не это имел в виду.

– Но должен был, да? Кажется, у всех есть мнение на этот счет, но ты сам ничего особо об этом не говорил. – Не дав ему ответить, я продолжила, не думая ни о чем, с трудом дыша: – У тебя глаза светились так же, как у меня. Ты видел Милу и Гвиневру, когда я не касалась тебя. И в тот раз я догнала тебя, а ведь до этого за тобой никто не мог поспеть. Это так меняются вампиры, когда пьют друг у друга кровь? Они перенимают способности друг друга?

Он чуть властно сжал мою руку.

– Не только.

– Что еще?

Михал замешкал, и я придвинулась еще ближе, грудью касаясь его живота. Наш разговор, вот на чем стоило сосредоточиться, но сейчас я могла думать лишь о том, как близко мы стояли друг к другу… как он напряг живот, как скользнул ладонями вверх по моим рукам.

– Что еще, Михал? – прошептала я.

Тихо выругавшись, он отпустил меня, словно я обожгла его, и подошел к ближайшему дереву. Здесь они росли поодаль друг от друга, огромные, древние, а значит, я легко смогу догнать Михала. Что я и сделала. Тут же. Схватив его за руку, я сказала:

– Да скажи уже…

Он резко развернулся, и любой в здравом уме сбежал бы, натолкнувшись на его свирепый взгляд. Только я, очевидно, не пребывала в здравом уме, ведь увидев, как в нем, всегда сдержанном и холодном, пылали такие чувства, я ощутила, как по телу разлился жар.

– Это называется Le Lien Éternel, – с усилием сказал он. – Когда мы пьем кровь друг друга, мы создаем Вечную Связь, и нам нужно остановиться, пока не стало слишком поздно. – Увидев мой восторг, он резко вздохнул. – Пожалуйста, прекрати на меня так смотреть.

– А если не прекращу?

«А если не прекращу?»

Снова выругавшись, Михал провел рукой по волосам, а я, завороженная, не могла оторвать взгляд от его растрепанных прядей. Я его вообще когда-нибудь видела растрепанным? Изувеченным и раненым, в перепачканной и разодранной одежде – да, но никогда таким растерянным, таким взволнованным. С тех пор как мы покинули дом Матильды, а может, и раньше,